Антуан молчал. Один из его излюбленных приёмов, к которому он обычно прибегал. Но он научился так молчать, так внимательно вслушиваться, что мысль собеседника не сникала, а пробуждалась.
— Эх, вот если бы только было время поработать, заняться творческими исканиями, — вздохнул Жак. — А то вечно эти экзамены. А ведь мне уже целых двадцать лет. Просто ужасно…
«Да вдобавок снова чирей нарывает, хоть я и смазал его йодом», — подумал он, прикасаясь к затылку — к тому месту, где натирал воротничок, раздражая головку фурункула.
— Скажи-ка, Антуан, — начал он снова, — ведь в двадцать лет ты уже не был мальчишкой, верно? Я-то хорошо это помню. Ну а сам я не меняюсь. И чувствую, что, по сути, я и теперь такой же, каким был десять лет тому назад. Не находишь?
— Нет.
«А ведь он прав, — раздумывал Антуан, — вот оно постижение неизменности явлений или, скорее, неизменность постижения явлений… Например, важный старик говорит: „Чехарду я просто обожал“. И руки у него теперь те же и ноги те же. Сам он тот же, что был когда-то. Да и я всё такой же, как в ту жуткую для меня ночь в Котрэ, когда я от страха не решался из комнаты выйти: а ведь то был сам доктор Тибо собственной персоной… главный врач нашей клиники… сильная личность…» — добавил он с самодовольством, словно услышав, как говорит о нём кто-то из студентов-медиков.
— Я тебя раздражаю? — спросил Жак. Он снял шляпу и вытер лоб.
— Да отчего же?
— Отлично это вижу: еле отвечаешь и слушаешь так, словно я болен, в бреду.
— Вовсе нет.
«Если промывание ушей не даст снижения температуры…» — подумал Антуан, вспоминая страдальческое личико ребёнка, которого утром доставили в больницу… «В сердце моём… в сердце моём… та-та-та, та-та…»
— Ты вбил себе в голову, будто я нервозен, — продолжал Жак, — повторяю, ты ошибаешься. Послушай, Антуан, хочу тебе кое в чём признаться: так вот, иной раз мне почти хочется, чтобы меня не приняли.
— Почему же?
— Потому что хочу сбежать.
— Сбежать? От кого?
— От всех и всего. От сложности жизни! От тебя, от них, от вас всех.
Антуан не сказал то, что думал: «Ты несёшь чепуху», — нет, он повернулся к брату, испытующе посмотрел на него.
— Отрезать пути к отступлению, — продолжал Жак. — Уехать! Да, да, уехать, уехать одному куда угодно, хоть на край света! Там, в далёких краях, я обрёл бы спокойствие, стал бы работать. — Он знал, что никуда не уедет, и поэтому с особенным пылом предавался мечтам. Немного помолчав, с вымученной улыбкой он заговорил снова: — И вот оттуда, из своего далека, я, пожалуй, и мог бы простить их, но только оттуда — из далека.
Антуан остановился.
— Так ты всё ещё думаешь об этом?
— О чём?
— Да вот ты говоришь — простить их. Кого, за что простить? За то, что тебя отправляли в исправительную колонию?
Жак метнул на него недобрый взгляд, пожал плечами и пошёл дальше. Разумеется, дело касалось его пребывания в Круи! Но вдаваться в объяснения не стоит. Антуан всё равно не поймёт.
Да и, кроме того, откуда исходит мысль о прощении? Жак и сам толком не знал, хотя перед ним вечно вставал вопрос, какой сделать выбор — простить или же вынашивать в душе чувство старой обиды; не противиться, смириться, стать мелкотравчатым среди всех других мелкотравчатых или же, напротив, подстрекать, развивать те всеразрушительные силы, которые в нём бушуют, и броситься с былою яростью против… да он и сам не знал, против чего, — против обыденности, мещанской морали, семьи, общества! Он затаил зло с детских лет; подсознательно он всё время чувствовал, что никем не признан, — а ведь ему должны были бы оказывать знаки внимания, на которые он имел право, но им пренебрегает весь род человеческий… Да, сомнений нет, если б в один прекрасный день удалось скрыться, он бы наконец обрёл внутреннее равновесие, которого у него нет по вине других.
— И там я принялся бы за работу, — повторил он.
— Где же это там?
— Ну вот видишь, ты спрашиваешь где! Да тебе, Антуан, этого не понять. Ты всегда жил в согласии со всем, что тебя окружает. Тебе всегда нравился путь, который ты избрал.
И вдруг он мысленно стал осуждать старшего брата, что редко позволял себе. Антуан представился ему самодовольным и ограниченным. Энергичен, верно, — но умен ли он? Ну да, ум натуралиста! До того положительный ум, что Антуан находит в занятиях науками полнейшее удовлетворение! Ум, построивший для себя целую философию на одном лишь понятии активной деятельности, вполне довольный ею! И что всего важнее, — ум, который всё обесценивает, лишает окружающее того, что составляет истинный смысл, истинную красоту вселенной.