Жак поднялся.
Молодая женщина скользнула по его лицу каким-то истомлённым взглядом, потом более внимательно посмотрела на Даниэля, казалось, она хотела что-то сказать, но промолчала и прошла мимо.
— Часто здесь бываешь? — спросил Жак.
— Нет. Впрочем, да. Несколько раз в неделю. Привычка. А ведь обычно мне быстро приедаются и одни и те же места, и одни и те же люди; люблю ощущать течение жизни…
«Я принят», — вдруг подумал Жак. Он глубоко вздохнул. И тут его осенила одна мысль:
— Не знаешь, когда закрывается телеграф в Мезон-Лаффите?
— Уже закрыт. Но если ты сегодня вечером пошлёшь телеграмму, твой отец получит её завтра спозаранок.
Жак знаком подозвал грума.
— Принесите бумагу и чернила.
И он стал писать своим неразборчивым почерком с лихорадочной поспешностью, и запоздалое это стремление сообщить о своём успехе было так ему свойственно, что Даниэль, склонившись через его плечо, улыбнулся. Но он тотчас же отступил, он был удивлён. Но ещё больше он был раздосадован тем, что невольно допустил бестактность; вот что он прочёл вместо адреса г‑на Тибо: «Мезон-Лаффит, Лесная дорога, госпоже де Фонтанен».
Все с любопытством подались вперёд, когда появилась пожилая дама, постоянная посетительница здешних мест, в сопровождении прехорошенькой брюнетки, которая держалась без всякой робости, но несколько натянуто, а это говорило о том, что пришла она сюда впервые.
— Эге, что-то свеженькое, — вполголоса заметил Даниэль.
Верф, проходивший мимо, усмехнулся.
— А вы и не знали? Мамаша Жюжю выводит в люди новенькую.
— Девчонка чертовски хороша, — чуть помолчав, с видом знатока заявил Даниэль.
Жак обернулся. И в самом деле она была прелестна: ясные глаза, никаких румян; вся манера держаться говорила о том, что она не принадлежит к числу постоянных посетительниц этого заведения. Одета она была в бледно-розовое кисейное платье — ни отделки, ни украшений. Рядом с ней все женщины словно поблекли — даже самые молодые.
Даниэль снова уселся возле Жака.
— Тебе надо присмотреться к мамаше Жюжю, — сказал он, — я-то с ней знаком. Своеобразная фигура. Теперь она добилась определённого положения в обществе: у неё сносная квартира, свой приёмный день, она устраивает вечеринки, печётся о начинающих девицах. Примечательно в ней то, что никогда она не хотела жить на содержании: смирная дешёвенькая проституточка никогда не стремилась быть на виду. Тридцать лет жила по билету, выданному полицией, топталась на панели между церковью Мадлен и улицей Друо. Но жизнь свою она разделила на две части: с девяти утра до пяти вечера именовалась госпожой Барбен и вела образ жизни скромной мещаночки: снимала квартирку на антресолях, на улице Рише, была у неё висячая лампа, служанка и точно такие же заботы, как у всех обывательниц, даже тетрадь для записи расходов и биржевой бюллетень, чтобы следить за тем, как обстоит дело со сбережениями; были домашние хлопоты, родственные связи — племянники Барбены, племянницы Барбены, дни рождений, и даже раз в году она устраивала полдник для детей с танцами вокруг рождественской ёлки. Честное слово, всё именно так и было. Ну а в пять часов вечера, в любую погоду, она сбрасывала бумазейный халатик, надевала шикарный костюм и, не испытывая никакой брезгливости, отправлялась на свой промысел. И это уже была не госпожа Барбен, а душечка Жюжю — всегда весёлая, добросовестная, неутомимая, — которую знали и ценили во всех меблирашках на Бульварах.
Жак не сводил глаз с мамаши Жюжю. У неё было славное лицо, напоминавшее лицо сельского священника, — решительное, весёлое, не без лукавства; на короткие седые волосы надета была соломенная шляпка, похожая на шляпу рыбака, сидящего с удочкой.