— Верно ведь, Жюль?
Господин Шаль вздрогнул:
— Верно, мамаша.
На её лице появилось самодовольное выражение, и она продолжала с материнской строгостью:
— Нечего тебе тут, Жюль, делать. Ступай лучше к себе в спальню.
Жалкий старик вскинул своё бледное лицо; глаза его моргали за стёклами очков. Спорить он не стал, поднялся и на цыпочках ушёл из комнаты.
Антуан кусал губы, соображая, стоит ли ему пускаться в пререкания, а сам уже снял пиджак и закатывал рукава рубашки; потом он опустился на колени у кровати. Почти всегда, обдумывая какой-нибудь вопрос, он одновременно начинал действовать, до того не по характеру ему было долго взвешивать все «за» и «против», до того не терпелось скорее принять решение. Быстро и отважно приняться за дело было для него важнее, чем избежать ошибки: размышление служило ему только средством, толкающим к действию, пусть даже и преждевременному.
Когда с помощью врача и другой старухи, которая всё время дрожала, он освободил девочку от одежды, обнажилось детское худенькое тельце, бескровное, землистое. Должно быть, трехколесный велосипед сбил и подмял девочку на полном ходу, потому что вся она была в кровоподтёках, а вдоль бедра, от самого таза до колена, тянулась наискось тёмная полоса.
— Правая, — уточнил врач.
И в самом деле, правая стопа была вывихнута, повёрнута внутрь, а окровавленная нога скривилась и казалась короче левой.
— Перелом бедренной кости? — нерешительно произнёс врач.
Антуан не ответил. Он размышлял. «Слишком глубокий шок, — думал он, — стало быть, наверняка причина иная. Но какая же именно?»
Он ощупал коленную чашечку, потом его пальцы стали медленно двигаться вверх, обследуя бедро; и вдруг из неприметной ранки на внутренней стороне ноги несколькими сантиметрами выше колена, струёй хлынула кровь.
— Так и есть, — сказал Антуан.
— Бедренная артерия? — воскликнул молодой врач.
Антуан стремительно поднялся с колен.
Мысль, что он должен один, самостоятельно принять решение, вызвала у него прилив энергии; как всегда, в присутствии посторонних он особенно остро ощущал своё могущество. «К хирургу? — мысленно задался он вопросом. — Нет; она умрёт по дороге в больницу. Тогда кто же? Я? Видно, придётся. Иного выхода нет».
— Думаете попытаться наложить жгут? — спросил доктор, которого удручало молчание Антуана.
Но Антуан и не собирался отвечать. «Безусловно, и не теряя ни минуты, — подумал он, — быть может, и так уже поздно! — Он зорко оглядел комнату. — Наложить жгут. Но из чего его сделать? Ну-ка, посмотрим: на рыжей пояса нет; на занавесках нет подхватов. Где найти эластичную ткань? Да вот она!» И он мигом сбросил с себя жилет, отстегнул подтяжки, рывком разорвал их, снова опустился на колени и, свив тугой жгут, стянул бедро у самого верха.
— Так. Две минуты передышки, — сказал он, вставая. Пот заливал его щёки. Он чувствовал, что на него устремлены все взгляды. — Она погибнет, если её не оперировать сейчас же, — отчеканил он. — Попытаемся.
И все отошли от кровати, даже женщина, державшая лампу, даже молодой врач, пребывавший в смятении.
Антуан стиснул челюсти, и его взгляд, сосредоточенный и жёсткий, казалось, обращён был внутрь. «Главное — спокойствие! — приказал он себе. — Как же стол? А, тот круглый, который я видел, когда шёл сюда».
— Посветите-ка мне, — крикнул он молодой женщине. — А вы со мной, — добавил он, обращаясь к доктору.
Быстрым шагом он вошёл в соседнюю комнату. «Так. Это будет операционная, — соображал он. Смахнул со стола приборы, сложил стопкой тарелки. — Здесь поставим лампу. — Он завладел помещением, как полководец полем битвы. — А теперь девочку сюда». Он вернулся в комнату; доктор и молодая женщина следили за всеми его движениями и шли за ним по пятам. Он указал врачу на девочку:
— Я возьму её на руки. Она невесома. А вы поддерживайте ногу.
Он подсунул руки под спину девочки, которая чуть слышно застонала, и перенёс её на стол. Затем взял из рук рыжеволосой лампу, снял абажур и водрузил лампу на стопу тарелок. «Удивительный я человечина», — успел он подумать, оглядывая всё вокруг. Лампа пылала, как раскалённый горн, и свет её выхватывал из багрового сумрака лишь яркое лицо рыжеволосой и пенсне врача; безжалостный свет падал на тельце девочки; руки её и ноги временами судорожно подёргивались. В воздухе носились мухи, словно подстёгнутые грозой. Антуан обливался потом от жары и тревоги. «Выдержит ли она операцию?» — спрашивал он себя. Но какая-то сила, которую он и не пытался определить, уже подхватила его. Никогда ещё не бывал он так уверен в себе.