Он схватил сумку и, вынув оттуда пузырёк с хлороформом и бинты, передал её врачу.
— Выложите всё куда-нибудь. Хоть на буфет. Снимите швейную машину. Разложите всё по порядку.
Затем, обернувшись с пузырьком в руке, он увидел в тёмном проёме двери чьи-то фигуры: там неподвижно стояли обе старухи. Одна из них — мать г‑на Шаля — уставилась на него расширенными совиными глазами. Другая зажимала руками рот.
— Уходите отсюда! — приказал он. А когда они, пятясь, отступили в тёмную комнату, где стояла кровать, он указал рукой в противоположную сторону: — Нет! Подальше. Вон туда!
Они повиновались, прошли в другой конец комнаты и молча исчезли.
— Постойте, вы останьтесь! — воскликнул он с досадой, обращаясь к рыжеволосой, которая собралась было пойти вслед за ними.
Она круто повернулась. На миг он задержал на ней взгляд: лицо у неё было красивое, пожалуй, чуть полное; вероятно, горе облагородило его, придав выражение какой-то сдержанности, зрелости; это понравилось Антуану. И невольно он подумал: «Бедная женщина! Но она мне понадобится».
— Вы мать? — спросил он.
Она покачала головой:
— Нет.
— Ах, так, тем лучше. — С этими словами он смочил марлю и, проворно расправив, положил на нос девочке. — Ну, а теперь станьте здесь и возьмите вот это, — проговорил он, передавая ей пузырёк. — Когда я подам знак, смочите ещё.
Запах хлороформа разнёсся по всей комнате. Девочка застонала, несколько раз глубоко вздохнула и затихла.
Брошен последний взгляд: место боя расчищено; теперь только бы справиться с профессиональными трудностями. Решительный миг настал; тревожное чувство, охватившее было Антуана, развеялось как по волшебству. Он подошёл к буфету, где врач уже почти закончил раскладывать на салфетке содержимое сумки. «А ну-ка, проверим, — подумал он, будто стараясь на несколько секунд всё оттянуть. — Набор инструментов — так! Скальпель, пинцеты. Коробка с марлей, ватой — все тут! Спирт. Кофеин. Йод. И прочее. Всё в порядке. Приступим!» И снова он почувствовал внутренний подъём: тут были и вдохновенная радость деяния, и безграничная вера в себя, и предельное напряжение всех жизненных сил, и, главное, — восторженное сознание своего вдруг обретённого величия.
Он поднял голову и заглянул в глаза молодому врачу, словно спрашивая: «Выстоите? Дело трудное. Вся ответственность на нас!»
Молодой врач и бровью не повёл. Теперь он следил за всеми движениями Антуана с готовностью точно выполнить любой приказ. Он понимал, что операция — единственное средство спасения; сам он никогда бы на неё не решился, но с Антуаном всё казалось ему возможным.
«Молодой коллега держится молодцом, мне просто везёт, — подумал Антуан. — Ну что теперь? Таз. А к чему он? И так обойдёмся». Он схватил флакон с йодной настойкой и облил себе руки до локтей.
— Теперь вы, — сказал он, передавая пузырёк врачу, который с лихорадочной поспешностью протирал стёкла пенсне.
В окне блеснула яркая молния, а вслед за ней раздался сильный удар грома.
«Рановато затрубили фанфары, — подумал Антуан. — Я даже скальпеля не успел в руки взять. А рыжеволосая и не вздрогнула. Гроза даст разрядку нервам и освежит воздух. Тут, под крышей, наверняка градусов тридцать пять». Он обложил ногу марлей, ограничив операционное поле. И перевёл глаза на молодую женщину:
— Несколько капель хлороформа. Довольно. Хорошо.
«Повинуется, как солдат под пулями, — подумал он. — Какие бывают женщины!» Не спуская зоркого взгляда с маленького опухшего бедра, он проглотил слюну и поднял руку со скальпелем:
— Начали.
Одним точным движением он сделал разрез.
— Тампон! — приказал он врачу, который стоял, склонившись, рядом с ним.
«Какая худенькая, — подумал он. — Сейчас доберёмся до нужного места… Смотри-ка, моя Дедетта похрапывает. Так. Поторопимся. А теперь крючки…»
— Давайте, — шепнул он доктору.
Молодой врач отбросил тампоны, пропитанные кровью, взял крючки и стал оттягивать края раны.
Антуан на миг застыл в раздумье. «Хорошо. А где зонд? Вот он. Введём в гунтеров канал. Лигатура будет классическая; всё идёт отлично. Бух! Снова молния. Ударила где-то близко. У Лувра. А может быть, „у этих господ из церкви святого Роха“, пожалуй, что и так…» Он был совершенно спокоен; его больше не тревожили ни девочка, ни её неминуемая смерть. С какой-то беспечностью раздумывал он о «лигатуре бедренной артерии в гунтеровом канале».