«Бух! Ещё удар. А дождя почти нет. Задыхаешься от духоты. Артерия поражена на уровне перелома; прорвало краем кости; проще простого! Однако крови у неё маловато… — Взгляд на девочку. — Гм… Поспешим! Проще простого, — но от этого умирают… Зажим, хорошо. Ещё зажим, так. Бух! Как надоела эта молния — дешёвый эффект… У меня в запасе только тонкий шёлк — что поделаешь». Он разбил трубочку и, вынув моток, наложил по одному шву около каждого зажима. «Превосходно. Скоро и конец. Можно обойтись и одним коллатеральным кровообращением, тем паче в этом возрасте. Нет, удивительный я человечина! Неужели же я проглядел своё настоящее призвание? У меня были все данные, чтобы стать хирургом, и хирургом незаурядным…» Гроза удалялась, и в тишине между двумя раскатами грома слышно было, как лязгают ножницы, срезая кончики хирургических ниток. «Да, все данные: глазомер, выдержка, энергия, ловкость…» Но тут он насторожился и вдруг побледнел.
— Вот чёрт, — произнёс он вполголоса.
Ребёнок не дышал.
Рывком он отстранил женщину, сорвал марлю, покрывавшую личико маленькой пациентки, и прильнул ухом к её сердцу. Врач и молодая женщина неотрывно смотрели на Антуана, — они ждали.
— Нет! Пока ещё дышит, — негромко сказал он.
Он взял её ручонку, но пульс бился так учащённо, что невозможно было сосчитать удары.
— Н-да! — произнёс он. И его напряжённое лицо исказилось ещё больше. Он посмотрел на двух своих помощников невидящим взглядом. Отрывистым тоном он приказал: — Вы, доктор, снимайте зажимы и накладывайте повязку, а потом убирайте жгут. Не мешкайте… А вы — принесите бумагу и чернила. Впрочем, не надо — у меня с собой записная книжка. — С лихорадочной поспешностью он обтирал руки куском ваты. — Который час? Ещё нет девяти. Аптека открыта. Вам придётся туда сбегать.
Она стояла перед ним; она сделала чуть заметное движение, будто хотела поплотнее запахнуть полы своего пеньюара, он понял, что ей неловко выходить из дому полуодетой, и на долю секунды мысленно представил себе прикрытое тканью пышное тело. Он нацарапал и подписал рецепт.
— Литровую ампулу. Бегите же, сударыня, бегите.
— А что, если?.. — шепнула она.
Он смерил её взглядом.
— Если закрыто, — закричал он, — звоните, стучите, покуда не откроют. Идите же!
Она исчезла. Наклонив голову, он прислушался к шуму удалявшихся шагов, убедился, что она побежала, и обернулся к врачу:
— Попробуем ввести физиологический раствор, и не подкожно — теперь в этом уже нет смысла, — а внутривенно. Это последний шанс.
Он взял с буфета два маленьких пузырька.
— Жгут снят? Хорошо. Впрысните всё-таки камфору, а потом кофеин; только полдозы, бедная детка. И прошу вас, поскорее.
Он снова вернулся к девочке, снова обхватил пальцами тоненькое запястье, — уже ничего не прощупывалось, кроме, пожалуй, какой-то едва заметной дрожи. «Да, теперь пульса явно не различить». И на миг он пал духом, почувствовал отчаяние.
— Чёрт знает что, — сказал он дрогнувшим голосом. — Ведь так всё удачно получилось, и никакого толку!
Лицо девочки становилось всё бледнее и бледнее. Она умирала. Антуан заметил, как около полуоткрытых губ два вьющихся волоска тоньше осенней паутинки время от времени колышутся: значит, она ещё дышит.
«Ловко орудует для близорукого, — подумал он, наблюдая, как врач делает уколы. — Но нам её не спасти».
И досада была сильнее жалости. Ему присуща была бесчувственность, свойственная медикам, для которых чужие страдания — только вопрос нового опыта, выгоды, профессионального интереса и которые обогащаются за счёт болезни или смерти.
Вдруг ему послышалось, что хлопнула дверь, и он бросился навстречу молодой женщине. В самом деле, это была она, — шла быстро, своей плавной походкой, чуть покачивая бёдрами, и старалась не показать вида, что еле переводит дыхание; он выхватил из её рук свёрток.
— Горячей воды, — приказал он, и не подумав её поблагодарить.
— Кипятку?
— Нет, чтобы подогреть раствор. Скорее.
Только он успел развернуть свёрток, как она уже вернулась. держа кастрюлю, из которой шёл пар.
На этот раз он пробормотал, не глядя на неё:
— Хорошо. Очень хорошо.
Надо было действовать без промедления. За несколько секунд он отбил кончик ампулы, насадил на неё резиновую трубку. На стене висел швейцарский барометр в резной деревянной оправе. Одной рукой он снял его, другой повесил на гвоздь ампулу. Затем взял кастрюлю с горячей водой и, постояв в нерешительности какую-то делю секунды, уложил трубку кольцами на дно кастрюли. «Раствор согреется, проходя по трубке. Просто чудесно!» — подумал он и, улучив минуту, взглянул на врача, — хотелось убедиться, что тот всё видел. И тут же он снова наклонился к Дедетте, приподнял её безжизненную ручонку, смазал йодом и, быстрым движением скальпеля вскрыв вену, притянул зонд и ввёл в вену иглу.