Искать ответа не было времени: он спускался, не решаясь замедлить шаги, и вот уже очутился на её этаже.
Рашель стояла у себя в прихожей и случайно обернулась, услышав, что кто-то идёт. Она была свежа, причёсана, переоделась — вместо розового пеньюара на ней было кимоно из белого шёлка. Рыжие волосы, пылавшие над этой белизной, представлялись пламенем восковой свечи.
Он сказал:
— До свидания, мадемуазель.
Она подалась вперёд, встала в дверях.
— Может быть, доктор, вы закусите перед уходом? Я как раз сварила шоколад.
— Нет, ведь я весь перепачкан. Право, не стоит. До свидания!
И он протянул ей руку. Она чуть улыбнулась, но своей руки не подала.
— До свидания! — повторил он.
Она всё улыбалась и не брала его руки, поэтому он сказал:
— Вы не хотите пожать мне руку?
Улыбка застыла на губах молодой женщины, и взгляд её вдруг стал жёстким. Она, в свою очередь, протянула ему руку. Но пожать её он не успел: сильным рывком Рашель затащила его в прихожую и захлопнула за его спиной дверь. Они стояли друг против друга. Она уже не улыбалась, но губ не сомкнула, и он видел, как поблёскивают её зубы. Его дурманил запах её волос. Он представил себе её обнажённую грудь и словно опять ощутил тепло её ноги. Он резко приблизил к ней лицо и погрузил взгляд в глаза Рашели, — широко открытые глаза были тут, совсем близко. Она не отступила; он только почувствовал, как вся она податливо изогнулась, когда он обвил рукой её талию, и сама жадно прильнула ртом к его губам. И тут же с трудом вырвалась из его объятий, потупилась, снова улыбнулась и шепнула:
— Проведёшь такую ночь и теряешь самообладание…
В глубине комнаты через открытые двери он увидел постель под розовым шёлковым пологом, и восходящее солнце освещало этот альков, такой далёкий и такой близкий, словно превращая его в чашечку громадного цветка, всю в отблесках утренней зари.
IV
В то же утро около половины двенадцатого Рашель постучалась в дверь квартиры г‑на Шаля.
— Войдите, — раздался скрипучий голос.
Госпожа Шаль уже заняла своё место у открытого окна в столовой; она сидела выпрямившись, поставив ноги на скамеечку, и, как всегда, ровным счётом ничего не делала. «Стыдно мне, что я бездельничаю, — случалось, говорила она, — но в определённом возрасте уже нечего убивать своё здоровье ради других».
— Как малышка? — спросила Рашель.
— Проснулась, попила и снова заснула.
— А что, господина Жюля нет дома?
— Да, ушёл, — отвечала г‑жа Шаль, со смиренным видом пожимая плечами.
Рашель почувствовала разочарование.
А старуха продолжала унылым голосом:
— Целое утро он места себе найти не мог. Ох, воскресенье ужасный день, когда в доме есть мужчины. Я всё надеялась, что беда с девочкой его образумит, он покладистее станет. Да куда там! Уже сегодня с утра что-то надумал, а что, господь ведает! Ходит с кислой рожей — я эту рожу давным-давно знаю, пятьдесят лет с гаком с сынком своим мучаюсь. К обедне отправился за час, а то и побольше до начала. Ну, как по-вашему, разве это дело? И всё домой не возвращается. Погодите-ка, — сказала она, вдруг поджав губы, — вот и он. На ловца и зверь бежит… Заклинаю тебя, Жюль, — продолжала она, оборачиваясь к сыну, который вошёл на цыпочках, — не хлопай ты так дверями. Подумай не только о моём больном сердце, Дедетту пощади: ведь она так и помереть может.
Господин Шаль и не пытался оправдываться. Он был рассеян, явно чем-то озабочен.
— Пойдёмте, взглянем на малютку, — предложила ему Рашель. И как только они очутились у постели девочки, которая снова уснула, Рашель тотчас же спросила: — Вы давно знакомы с доктором Тибо?
— Что? — переспросил Шаль.
В его глазах появилось испуганное выражение, но он улыбнулся с проницательным видом, повторил: «Что?» — и тут же умолк. Затем, как человек, решившийся доверить тайну, он круто повернулся к ней и сказал:
— Послушайте, мадемуазель Рашель, вы были так добры к Дедетте, что я осмеливаюсь попросить вас об одной услуге. Я просто убит всем этим и сегодня утром прямо голову потерял; право, следует ещё разок туда сходить… И медлить нечего. Но так… так страшно во второй раз подойти к этому окошечку совсем одному! Не отказывайте мне, — говорил он умоляющим тоном. — Честное слово, мадемуазель Рашель, это отнимет у вас не больше десяти минут.
Она, улыбаясь, дала согласие, так ровно ничего и не поняв из его разглагольствований, и заранее готова была позабавиться чудачествами этого юродивого, к тому же она не прочь была остаться с ним с глазу на глаз и расспросить об Антуане. Но за всю дорогу он, казалось, так и не услышал ни одного её вопроса и не раскрыл рта. Было уже далеко за полдень, когда они пришли в полицейскую часть. Комиссар только что ушёл. У г‑на Шаля до того вытянулось лицо, что дежурный полицейский чин даже озлился: