— Принят?
Хоть ей было уже шестнадцать лет, она не смела выйти из сада, не испросив позволения у Мадемуазель.
Он не отвечал — хотелось подразнить её. Но она по выражению его глаз догадалась, что всё хорошо, запрыгала на месте, как маленькая. И кинулась ему на шею.
— Да будет тебе, сорванец! — сказал он по привычке.
Она хохотала, высвободилась из его объятий и снова обняла его, вся дрожа от волнения. Он видел её счастливую улыбку, глаза, блестящие от слёз: он был растроган, благодарен и прижал девушку к груди.
Она засмеялась и тихонько сказала:
— Я придумала какую-то ерунду, чтобы уговорить тётю пойти со мной к ранней обедне; думала, что ты приедешь в десять. А твой папаша ещё не вернулся. Ну идём же. — И она потянула его к дому.
В прихожей показалась крошка Мадемуазель, чуть сгорбившаяся за последнее время; она шла торопливым шагом и от волнения трясла головой. Остановилась на самом краю крыльца и, как только Жак оказался на одном уровне с ней, протянула свои кукольные ручки, спеша обнять его, и чуть не потеряла равновесия.
— Принят? Ты принят? — твердила она, цедя слова сквозь зубы так, будто всё время что-то жевала.
— Ой, поосторожней, — воскликнул он весело, — на шее у меня вскочил чирей.
— Повернись-ка. Господи боже! — И, как видно, решив, что в лечении болячки она больше разберётся, чем в экзаменах при поступлении в Эколь Нормаль, старушка тут же перестала расспрашивать Жака о его успехах и сделала ему горячую припарку и рассасывающий компресс.
Перевязку Мадемуазель делала в своей комнате, и когда уже всё было закончено, раздался звонок у калитки: явился г‑н Тибо.
— Жако принят! — крикнула Жизель, высунувшись из окна, пока Жак спускался навстречу отцу.
— А, ты тут? Какое по счёту место? — спросил г‑н Тибо с нескрываемым удовлетворением, и его бесцветное лицо даже на миг порозовело.
— Третье.
Тут г‑н Тибо выразил явное одобрение. Глаза его были по-прежнему полузакрыты, зато мускулы носа дрогнули, пенсне повисло на шнурке, и он протянул сыну руку.
— А, знаешь, неплохо, — выговорил он, подержав руку Жака в своих мягких пальцах. Он постоял в какой-то нерешительности, насупился, пробормотал: — Ну и жарища! — и вдруг привлёк сына к себе и поцеловал его. Сердце у Жака колотилось. Он хотел было взглянуть на отца, но г‑н Тибо уже повернулся к нему спиной и стал торопливо взбираться по ступеням на крыльцо; вот он уже добрался до своего кабинета, швырнул молитвенник на стол и, сделав несколько шагов по комнате, вынул носовой платок и медленно вытер лицо.
Подали завтрак.
Жизель поставила у прибора Жака букет из мальв, и это придало семейному столу праздничный вид. Она безудержно смеялась, так радостно было у неё на душе. Невесело молоденькой девушке в обществе двух стариков, но жизнь в ней била ключом, и такое существование её ничуть не тяготило: ожидание счастья разве это уже не само счастье!
Господин Тибо вошёл, потирая руки.
— Итак, — произнёс он, развернув салфетку и положив руки, сжатые в кулаки, по обеим сторонам прибора. — Теперь всё дело в том, чтобы ты шёл впереди. Дураков в нашей семье нет, и раз ты поступил третьим, то почему бы тебе, как следует поработав, не занять при окончании первое место? — Он приоткрыл один глаз и с хитрым видом вскинул бородку. — Ведь в каждом выпуске должен быть кто-то первым?
Жак ответил на улыбку отца какой-то уклончивой улыбкой. Он так привык притворяться в часы семейных трапез, что ему почти не приходилось принуждать себя к притворству; бывали дни, когда он даже упрекал себя за такое умение приспособляться, считая, что ему недостаёт чувства собственного достоинства.
— Окончить первым знаменитую Школу, — продолжал г‑н Тибо, — спроси-ка у брата, значит быть среди первых всю жизнь: куда бы ты потом ни явился, к тебе наверняка отнесутся с уважением. Антуан здоров?
— Обещал приехать после завтрака.
Жаку даже в голову не пришло рассказать отцу о том, что в семье г‑на Шаля стряслась беда. Все окружающие г‑на Тибо словно по молчаливому уговору всегда обо всём умалчивали: никто уже не допускал оплошности и не вводил его в курс какого-либо происшествия, ибо просто невозможно было предвидеть, как отнесётся к нему этот толстяк, чересчур уж могущественный, чересчур уж деятельный, как он раздует самое пустячное событие и какие шаги предпримет, — пошлёт ли письмо, нанесёт ли визит, сочтя себя вправе вмешиваться в чужие дела и вносить во всё путаницу.