— А, вот и ты? — крикнул он Антуану. — Мне приятно, что ты приехал. — Он всегда говорил с Антуаном уважительно. — Не входите, я сейчас спущусь к вам.
— Так решено? — прошептал Жак. — Сошлёмся на послеобеденную прогулку?
Господин Тибо никогда не поминал о том, что в своё время запретил Жаку возобновлять сношения с семьёй Фонтаненов. Из осторожности никто не произносил при нём фамилию людей, которых он не терпел. Было ли ему известно, что его повеление давным-давно нарушено? Кто знает. Отцовская самоуверенность ослепляла его до такой степени, что, пожалуй, мысль о подобном неповиновении просто не приходила ему в голову.
— Итак, он принят! — произнёс г‑н Тибо, тяжёлой походкой спускаясь со ступеней крыльца. — Наконец-то мы можем быть спокойны за будущее. — И прибавил: — Давайте пройдёмся перед обедом по дорожке вокруг лужайки. — И чтобы объяснить, почему он сделал такое необычайное предложение, сейчас же объявил: — Мне нужно побеседовать с вами обоими. Но сначала поговорим о другом. — И он обратился к Антуану: — Ты не читал сегодняшних вечерних газет? Что пишут о банкротстве Вильбо? Не видел?
— Это о вашем рабочем кооперативе?
— Да, голубчик. Полный крах. И вдобавок история прескандальная. Ненадолго их хватило.
Тут послышался его сухой смешок, напоминавший покашливание.
«Как она меня поцеловала! — думал Антуан. Перед его мысленным взором снова возник ресторан, Рашель за столом напротив него, подсвеченная, как на сцене, снизу, светом, идущим из окон от самого пола. — Как странно она засмеялась, когда я предложил ей mixed grill».
Он сделал над собой усилие, чтобы вникнуть в то, о чём говорит отец. Впрочем, он был удивлён, что г‑н Тибо так легко, так спокойно относится к этому «краху»: ведь филантроп являлся членом общества, снабжавшего деньгами пуговичную мастерскую в Вильбо после последней забастовки, когда рабочие решили доказать, что могут обойтись без хозяев, и учредили производственный кооператив.
Но г‑н Тибо уже пустился в разглагольствования.
— Полагаю, что деньги на ветер не выброшены. Роль свою мы сыграли великолепно: мы серьёзно отнеслись к утопическим планам рабочего класса и первые помогли ему своим капиталом. А каков результат? Прошло полтора года, не больше, и вот вам — банкротство. Надо признаться, посредник между нами и делегатами от рабочих был превосходный. Да ты его отлично знаешь, — добавил он, останавливаясь и наклоняясь к Жаку. — Это Фем, он при тебе был в Круи!
Жак ничего не ответил.
— Он держит в руках всех вожаков, и всё благодаря письмам, в которых эти радетели просят у нас денежной помощи; да, письма написаны в весьма трудные дни для забастовщиков. Отречься от них они не посмеют. — И снова послышалось самодовольное покашливание. — Но не об этом хотел я потолковать с вами, — продолжал он и пошёл дальше.
Ступал он грузно, быстро начинал задыхаться, с трудом волочил ноги по песку; весь как-то подавшись вперёд, шагал, заложив руки за спину, и полы его расстёгнутого сюртука развевались. Сыновья молча шли по обеим сторонам. И Жаку припомнилась вычитанная где-то фраза: «Стоит мне встретить двух людей, пожилого и молодого, которые идут рядом, а о чём говорить не знают, — и я сразу понимаю, что это отец и сын».
— Вот что, — сказал г‑н Тибо, — я хочу знать ваше мнение об одном проекте, который касается вас. — В его голосе появились меланхолические нотки и даже что-то искреннее, что обычно ему свойственно не было. — Вы сами увидите, дети мои, когда доживёте до моих лет, что начинаешь невольно спрашивать себя: а что ты совершил за свою жизнь? Я хорошо знаю, и об этом всегда твердит аббат Векар, что силы, употреблённые на благие деяния, направлены к единой цели и, так сказать, суммируются. Но тяжело думать, что труд всей твоей жизни может затеряться в безымянных наносных слоях, оставленных целыми поколениями, и, право, вполне законно желание отца, чтобы хоть у детей его сохранилось воспоминание о нём как о личности. Хотя бы как об образце для подражания. — Он вздохнул. — По совести говоря, я больше пекусь о вас, нежели о себе. Я подумал о том, что в будущем вам, наверное, будет отрадно, если вас, сыновей моих, не станут смешивать со всеми Тибо, нашими однофамильцами, живущими во Франции. Ведь нашему роду уже два века, и это подтверждено надлежащими документами. А ведь сие что-нибудь да значит. Со своей стороны, я убеждён, что по мере сил своих приумножил почётное наследие, и имею право желать — да будет это мне наградой, — чтобы ваше происхождение не оставалось безызвестным; имею право стремиться к тому, чтобы вы носили не только мою фамилию, но и моё имя, чтобы оно в неприкосновенности передавалось тому, кто ещё явится на свет, — плоти от плоти моей. Министерство юстиции предусмотрело возможность таких пожеланий. И вот за последние несколько месяцев я выполнил все необходимые формальности, чтобы изменить ваше гражданское состояние, — вам только придётся через некоторое время поставить свою подпись на кое-каких бумагах. Полагаю, что к нашему возвращению в город, самое позднее к рождеству, у вас уже будет законное право именоваться не каким-то там Тибо, не просто Тибо, а Оскар-Тибо, через дефис: например, доктор Антуан Оскар-Тибо. — Он сложил ладони, потёр их. — Вот и всё, что я намерен был изложить вам. Благодарить не надо. И довольно об этом. Пора идти обедать, Мадемуазель уже делает нам знаки. — На манер древних патриархов он возложил руки на плечи сыновей. — А если сверх того окажется, что отличие это принесёт вам кое-какую пользу в делах, то тем лучше, дети мои. И, говоря по чести, вполне справедливо, чтобы человек, никогда не обращавшийся к светской власти, предоставил потомству своему право извлекать выгоду из того уважения, которое он завоевал для себя.