Антуан улыбался, болтал, не обращая никакого внимания на Жака.
— …с нравственной точки зрения, — разглагольствовал он.
«Антуан вещает, весь полон собой!..» — подумал Жак. И вдруг светская любезность брата, его слова о «нравственной точке зрения», особенно после того, с каким бесстыдством он рассказал ему обо всём, показались Жаку непростительным лицемерием. Ах, как же они не похожи друг на друга! Жак мигом переметнулся в другую крайность и уже не находил ничего общего между собой и братом. Да, рано или поздно они разойдутся — так оно и будет; их сильные характеры несовместимы, ведь они так необычны! Его охватило горькое, тягостное чувство при мысли, что пяти лет взаимного понимания недостаточно, что они не оградили их от неизбежного отчуждения и, быть может, не помешают им стать безразличными, далёкими друг другу людьми, даже врагами! Он готов был встать и уйти под любым предлогом. Побродить бы сейчас в темноте по лесу! Да, только одно существо на всём свете всегда радуется ему: это Жиз. Он охотно отказался бы от своего вчерашнего успеха, только бы сейчас очутиться возле неё на лужайке, чтобы увидеть её личико, глаза, — в её-то глазах нет ничего загадочного! — в ту минуту, когда она закричала: «Согласен? Скажи, согласен?» — услышать её смех, похожий на воркование горлицы! Он не помнил, слышал ли хоть раз, как смеётся Женни, и даже улыбка у неё какая-то разочарованная! «Однако что со мной?» — опомнился он, стараясь взять себя в руки. Но тоскливое чувство было сильнее его, и в этом чувстве было что-то озлобленное; сейчас ему было ненавистно всё — и речи г‑жи де Фонтанен, и нравственное падение Антуана, и люди, и его неудавшаяся молодая жизнь, и даже сама Женни, которая, казалось, чувствовала себя превосходно среди окружающей её посредственности!
— Как вы думаете провести каникулы? — обратилась к Жаку г‑жа де Фонтанен. — Вот было бы хорошо, если бы вы уговорили Даниэля уехать из Парижа хоть на несколько недель, постранствовали бы с ним вдвоём — как бы это было интересно и поучительно! (Её немного огорчало, что так нечётко вырисовывается то необыкновенное будущее, которое, как она твёрдо рассчитывала, приуготовано её сыну; но отгоняла от себя мысль об этом и только по временам с тревогой думала, что её сын ведёт вольный, неупорядоченный образ жизни, — она не решалась сказать себе: распутный образ жизни.)
Узнав, что Жак намерен провести всё лето в Мезоне, она воскликнула:
— Как я рада! Надеюсь, что тогда и Даниэль побудет с нами; он никогда не отдыхает, не берёт отпуска и в конце концов подорвёт здоровье… Женни! — обратилась она к девушке, возвращавшейся с гостями. — Какая хорошая новость, — Жак проведёт здесь с нами всё лето! Подумать только, у тебя будет отличный партнёр по теннису! Женни в этом году прямо как одержимая, каждое утро проводит в клубе. Сейчас здесь собрались знаменитые теннисисты, — объяснила она г‑ну Эке, севшему подле неё. — Все чудесная молодёжь. Собираются в клубе по утрам — корты здесь превосходные, устраиваются матчи, состязания… Я-то не очень хорошо в этом разбираюсь, — призналась она со смехом, — но, как видно, спорт увлекательный. И все вечно жалуются, что недостаёт молодых людей! А вы, Жак, всё ещё член клуба?
— Да, сударыня.
— Что ж, отлично… Николь, ты должна вместе со своим женихом пожить у нас летом подольше… Не правда ли, Женни? Вероятно, господин Эке тоже хорошо играет в теннис?
Жак повернулся к Эке. Лампа, освещавшая гостиную через открытые двери, лила свет на продолговатое, серьёзное лицо молодого хирурга, на его тёмно-русую бородку, уже поседевшие виски. Вероятно, он был лет на десять старше Николь. Блики света, игравшие на пенсне, мешали видеть его глаза, но вдумчивое его лицо внушало чувство симпатии. «Да, — подумал Жак, — я ещё мальчик, а вот он мужчина. Мужчина, которого можно любить. А меня…»