Жак с таким волнением рассказывал об этой сцене, что Женни негромко сказала:
— Как это ужасно…
Он переживал радость автора, — вероятно, впервые. И переживал остро. Но лицемерно скрыл её.
— Я вам ещё не надоел? — спросил он, словно не услышав её замечания. И тут же продолжал: — Но это ещё не всё. За десертом раздались крики с других столов: «Новобрачных!» Батенкур и его жена встали, улыбаясь, с бокалами шампанского обошли зал. Вот тут-то и произошла душераздирающая сцена. Обходя столы, они забыли о её дочке от первого мужа — девчурке лет восьми-девяти. Она бросилась за ними бежать. Они уже вернулись на свои места. Мать нехотя поцеловала девочку и поправила ей воротничок. А потом подтолкнула её к Батенкуру. Но у того после обхода столов, когда он не встретил ни одного дружеского взгляда, снова полились слёзы, и он ничего не видел; пришлось посадить девочку ему на колени. Что за фальшивая улыбка была у него, когда он наклонился к чужому ребёнку! Девочка подставила ему щёчку, у неё были такие грустные глаза, — нет, мне этого никогда не забыть. В конце концов он её поцеловал. А она всё не уходила, и он стал поглаживать её подбородок с каким-то тупым выражением лица, вот так, одним пальцем, понимаете? Уверяю вас, это производило такое жалкое впечатление… Словом, скверная история, вы не находите?..
Она обернулась к нему, её поразило то выражение, с которым он произнёс «скверная история». И заметила, что во взгляде Жака нет ничего тяжёлого, грубого, всего, что ей было так неприятно, и даже его ясные, живые, выразительные глаза были сейчас прозрачны, как вода. «Почему он не всегда такой?» — подумала она.
Жак улыбался. Невесёлые эти воспоминания были для него не так уж важны — ему доставляло удовольствие вникать в жизнь других людей, познавать их мысли и чувства. Женни это тоже доставляло удовольствие, и, пожалуй, для обоих оно сейчас возрастало от одного сознания, что они испытывают его не в одиночку.
Они дошли до конца аллеи; уже показалась опушка леса. Солнце раскинуло на траве перед ними сверкающий ковёр. Жак остановился.
— Моя болтовня вам наскучила, — сказал он.
Она промолчала.
А он всё не прощался и вдруг проговорил:
— Раз уж я дошёл до вашего дома, — мне хотелось бы повидаться с Даниэлем.
Как некстати он напомнил о том, что она солгала, и особенно рассердило её то, что он сразу поверил ей. Она не отвечала, и Жак понял только одно, — что он ей надоел и она не хочет, чтобы он провожал её дальше.
Он был уязвлён. Однако ему не хотелось расставаться с нею, не хотелось, чтобы у неё в душе остался дурной осадок, именно в это утро, когда ему показалось, будто между ними возникло то, о чём он смутно мечтал уже столько месяцев, а может быть, и лет!
Они продолжали молча идти по тропинке, заросшей акациями, ведущей к садовой калитке. Жак держался немного позади, и ему была видна изящная и какая-то печальная линия её щеки.
Чем дальше они шли, тем невозможнее было ему изменить решение и оставить её. Минуты бежали. Вот они остановились у калитки. Она её открыла. Он пошёл вслед за ней. Они пересекли сад.
На террасе никого не было; в гостиной — тоже.
— Мама! — окликнула Женни.
Никто не отвечал. Она подбежала к кухонному окну и, уже раз солгав, спросила:
— Господин Даниэль приехал?
— Нет, мадемуазель, но только что принесли телеграмму.
— Не беспокойте вашу матушку, — произнёс наконец Жак. — Я ухожу.
Женни держалась прямо, на лице её появилось строптивое выражение.
— До свидания, — пробормотал Жак. — Может быть, до завтра.
— До свидания, — отвечала она, не сделав и шага, чтобы проводить его.
И не успел Жак уйти, как она поспешила пройти в прихожую, рывком сунула ракетку в раму, швырнула вещи на сундук, резко взмахнула рукой, словно срывая своё дурное настроение.
«Ну нет, только не завтра! Уж конечно, не завтра!» — решила она.
Госпожа де Фонтанен хорошо слышала из своей спальни голос дочери, узнала и голос Жака… Но она была так возбуждена, что у неё не было сил притвориться спокойной. Телеграмма, полученная только что, была от её мужа. Жером находился в Амстердаме, остался без денег и, по его словам, не отходил от постели больной Ноэми. Г‑жа де Фонтанен тотчас же приняла решение: она сегодня же едет в Париж, возьмёт из банка всё, что осталось, и пошлёт по адресу, который сообщал Жером.