Экипаж катился по большому городу, полному воздуха, с обширными перспективами. Ещё не открылись ставни магазинов, но по тротуарам уже шли на работу люди. Кучер свернул на неширокую улицу, как бы составленную из отдельных кусков мостовой, соединённых горбатыми мостиками: улица перерезала ряд параллельных каналов, окаймлённых домами; плоские, высокие, узкие фасады, в большинстве своём красные, с белыми оконными рамами, — отражались в почти недвижимых водах меж ветвями ив, склонившихся вдоль набережных. Г‑жа де Фонтанен почувствовала, что она на чужбине.
— Как поживают дети? — осведомился Жером.
Она заметила, что он не сразу решился заговорить о них, что он взволнован и на этот раз даже не пытается скрыть свою растерянность.
— Превосходно.
— Как Даниэль?
— Он в Париже, работает. Приезжает на досуге в Мезон.
— А вы сейчас в Мезоне?
— Да.
Он умолк; вероятно, ему вспомнился парк, знакомый дом на опушке.
— А… Женни?
— Она здорова.
Он словно спрашивал её взглядом, умолял ответить, и она добавила:
— Она очень выросла; сильно изменилась.
Веки Жерома дрогнули. Он негромко сказал, пересиливая себя, и голос у него от этого стал какой-то чужой:
— Ну конечно же! Должно быть, сильно изменилась…
Тут он снова умолк, отвернулся и вдруг, проведя рукой по лбу, глухо воскликнул:
— Ах, всё это ужасно! — И без всякого перехода заявил: — Тереза, я сижу почти без денег.
— Я привезла, — живо отозвалась она.
Это был вопль отчаяния, и сначала она даже обрадовалась, что может утешить Жерома. Но тотчас же возникла оскорбительная мысль: Ноэми вовсе и не больна, ей нарочно всё это так преподнесли, заставили приехать только из-за денег! Поэтому она вздрогнула от негодования, когда Жером, подождав немного, не выдержал и спросил с униженным выражением:
— Сколько?
На миг ею овладело искушение приуменьшить цифру.
— Всё, что мне удалось собрать, — сказала она. — Три тысячи франков с небольшим.
Он пробормотал:
— Ах, благодарю… благодарю… Если б вы только знали, Тереза!.. Главное, отдать пятьсот флоринов врачу…
Экипаж въехал на каменный мост, перекинутый через канал, напоминавший многоводную реку, загромождённую судами; потом свернули в предместье, по узким улочкам выехали на пустынную площадь и остановились у входа в часовню.
Жером сошёл, уплатил кучеру, взял саквояж и, пропустив Терезу вперёд, стал как ни в чём не бывало подниматься по ступеням и толкнул створку двери. Что это — часовня, церковь, а может быть — синагога?
— Приношу свои извинения, — тихо сказал он, — не хотелось подъезжать на извозчике к дому. За иностранцами тут слежка; потом всё объясню. — И уже другим тоном, с учтивой улыбкой светского человека продолжал: — К тому же приятно немного прогуляться, не правда ли? Утро такое тёплое!.. Я пойду вперёд, покажу дорогу.
Она молча пошла вслед за ним. Экипажа на площади уже не было. Жером вёл её по сводчатому проходу, который уступами выходил на набережную канала; нижние этажи домов, стоявших на другом берегу, вереницей отражались в воде. Солнце играло на кирпичах, на блестящих стёклах окон, где пестрели настурции и герань. Набережная забита была людьми, ящиками, корзинами, — тут под открытым небом раскинулся рынок; из парусных лодок выгружали всякий хлам, подержанные вещи и цветы — к их аромату примешивался затхлый запах стоячей воды.
Жером обернулся.
— Не очень устали, друг мой?
Так же нараспев, по-прежнему, произнёс он «дру-уг». Она опустила голову и не ответила.
А он и не подозревал, какое причиняет ей волнение; он указал на противоположный берег, на островерхий дом, к которому вёл пешеходный мостик, и произнёс:
— Вот туда мы и идём. О да, более чем скромно… Простите, что принимаю вас в такой убогой обстановке.
И в самом деле, дом был с виду небогат, хотя свежеокрашен под красное дерево и обшит белыми досками, так что напоминал хорошо ухоженную яхту. На оранжевых шторах второго этажа — все они были опущены — Тереза прочла надпись, сделанную без всяких вычур.