— В последний раз после кровотечения, — объяснил он негромким голосом, — а оно было четвёртое, она так и не пришла в сознание. Вчера вечером начала хрипеть.
Две слезинки медленно набухли на краях его век, между ресницами, и скатились по смуглым щекам.
Напрасно г‑жа де Фонтанен пыталась овладеть собой, она никак не могла осмыслить то, что предстало перед нею.
Значит, Ноэми скоро умрёт, наконец-то исчезнет из их жизни та самая Ноэми, которая ещё только что представлялась ей победительницей? Она не решалась отвести глаза от этого лица, оно уже стало неживым: взгляд, заострившийся нос и бледный рот, из которого вырывалось дыхание, как будто идущее откуда-то из самых недр её существа, — сиплое, неровное, возникающее снова и снова. Она всматривалась в эти черты и не могла преодолеть любопытства, усугублённого ужасом. Неужели это Ноэми, эта бесцветная, поблекшая плоть, истёкшая кровью, эта каштановая прядь, приставшая к иссохшему блестящему лбу? Всё было чуждо ей в этом лице без красок и без выражения. С каких же пор она не видела её? И тут Тереза вспомнила, как была у Ноэми пять-шесть лет тому назад, когда прибежала к ней и крикнула: «Отдай мне моего мужа!» Она будто услышала нарочитый хохот кузины, и вдруг, не в силах сдержать отвращения, она будто вновь увидела красивую самку, развалившуюся на диване, и пышные плечи, подрагивающие под кружевами. В тот самый день в прихожей Николь и…
— Ну, а Николь? — живо спросила она.
— Что Николь?
— Вы ей сообщили?
— Нет.
Да как же она сама не додумалась до этого перед отъездом из Парижа? Она увлекла Жерома в сторону и сказала:
— Сообщить надо, Жером. Это её мать.
И тут она поняла, как он слаб духом, прочла это в его умоляющем взгляде и сама стала колебаться. Как Николь войдёт в этот мерзкий дом, как вступит в эту комнату, как Николь и Жером встретятся у изголовья этой постели! И всё же она повторила, правда, не таким твёрдым голосом:
— Сообщить надо.
Она заметила, что на лице Жерома появился тот землистый оттенок, от которого ещё больше темнела его смуглая кожа каждый раз, как ему шли наперекор, увидела знакомый жестокий оскал, открывавший зубы между поджатыми губами.
— Жером, Николь надо приехать, — мягко повторила она.
Тонкие брови нахмурились, насупились. Он ещё противился. А немного погодя вскинул на неё недобрый взгляд: он сдавался.
— Дайте её адрес, — сказал он.
Он отправился на телеграф, а она возвратилась к Ноэми. Она не могла отойти от этой постели.
Она всё стояла, уронив руки, сплетя пальцы. Да как же так, откуда она взяла, что жизнь больной будто бы спасена? И почему ей всё кажется, будто Жером не так уж сильно страдает?.. Как сложится его жизнь? Вернётся домой? Ах, разумеется, приглашать его она не станет, но приютить не откажется…
Что-то похожее на радость, а вернее, отрадное чувство умиротворения, чувство, от которого ей сразу стало стыдно, помимо воли нарастало в её душе. Она попыталась его отогнать. Молиться. Молиться за душу, что возвращалась в лоно господне. И она подумала о том, что у непутёвой этой души груз добродетелей не тяжёл… Да, но разве в непреложном восхождении созданий божьих к совершенству, когда земная сущность их претерпевает ряд последовательных перевоплощений, каждое, даже самое малое, усилие перебороть себя — уже не заслуга того, кто сделал его? И разве страдание, ниспосланное свыше, не есть ещё одна ступень к совершенству?.. Тереза была уверена, что Ноэми приняла немало страданий. Она прожила суетную жизнь, но бедняжку, конечно, всё время тяготили горечь и тревога, безотчётно мучили все те поруганные ею чувства, которые втайне бунтуют, когда их оскверняешь. И эта мука, о достойная жалости душа, зачтётся тебе на том свете, для нового и лучшего перевоплощения, зачтётся тебе и любовь твоя, хоть и была она греховной и причинила столько зла! Зло это Тереза сейчас прощала ей без труда. И она подумала, что это — не столь уж великая заслуга. Призналась себе, что смерть Ноэми не кажется ей большим несчастьем. Ни для кого. Она тоже, как и Жером, постепенно свыкалась с мыслью об её уходе. Её чувства перестраивались с немилосердной быстротой. И часа не прошло, как она узнала — и вот уже только и делает, что смиряется…