Залаяла Блоха, брошенная внизу. Возвращался Даниэль.
Женни слышала, как он, напевая, поднимается по лестнице, — вот он встал у двери. Постучать не решился — ни полоски света не пробивалось сквозь дверные пазы, и он вообразил, что сестра уже спит. Да, но почему же в гостиной горят все лампы?.. Женни не шелохнулась, — ей хотелось побыть одной, в темноте. Но, чуть заслышав, что брат уходит, она почувствовала такую нестерпимую тоску, что вскочила с постели, крикнула:
— Даниэль!
Он держал в руках лампу и в её свете увидел лицо, искажённое мукой, неподвижные глаза. Решил, что сестру встревожило его опоздание, и начал было извиняться, но она его перебила, сказала каким-то сиплым голосом:
— Да нет, я просто раздражена. Никак не могла отделаться от твоего приятеля: он за мной всё таскался и таскался, не отходил ни на шаг!
Она побледнела от ярости и чеканила каждый слог. И вдруг её лицо залилось краской, она разрыдалась и, обессилев, села на постель.
— Уверяю тебя, Даниэль… скажи ему… Прогони прочь… не могу я больше, уверяю тебя, не могу!
Он смотрел на неё, опешив, пытаясь отгадать, что же между ними произошло.
— Да, но… в чём же дело? — произнёс он невнятно. Он не решался выговорить то, что вдруг пришло ему на ум. Губа у него вздёрнулась, кривясь в смущённой улыбке. И он произнёс вкрадчиво: — А может быть, бедняга Жак… в тебя…
Тон был так многозначителен, что не стоило и договаривать. К его удивлению, сестра больше не дрожала — она опустила глаза, и вид у неё был безразличный. Самообладание к ней возвратилось. После долгого молчания, когда Даниэль уже не надеялся, что услышит ответ, она бросила:
— Может быть.
Голос её снова звучал, как обычно.
«Она его любит», — подумал Даниэль и так был ошеломлён своим неожиданным открытием, что лишился дара речи.
И тут взгляды их встретились, и для Женни стало ясно, о чём думает брат. Она взбунтовалась: её голубые глаза блеснули, на лице появилось вызывающее выражение, и ровным голосом, в упор глядя в глаза Даниэлю и покачивая своей упрямой головкой, она повторила три раза подряд:
— Никогда! Никогда! Никогда!
Но Даниэль всё смотрел на неё с каким-то сомнением и вместе с тем ласково, озабоченно, как старший, и она почувствовала себя оскорблённой, подошла к брату, откинула с его лба непокорную прядку и, похлопав его по щеке, сказала:
— А ты хоть обедал сегодня, глупыш?
IX
Антуан стоял в пижаме у камина и малайским кинжалом нарезал кекс.
Рашель зевнула.
— Режь потолще, котик, — сказала она ленивым голосом. Она лежала в постели нагая, заложив руки под голову.
Окно было отворено, но затянуто донизу полотняной шторой, и в комнате было полутемно и жарко, как в палатке, нагретой солнцем. Париж изнывал в пекле августовского воскресного дня. Ни звука не доносилось с улицы. И весь дом тоже притих, может быть, пустовал; только наверху кто-то вслух читал газету, — вероятно, Алина развлекала г‑жу Шаль и девочку — дело у неё шло на поправку, но ещё предстояло лежать несколько недель.
— Хочу есть, — заявила Рашель, открыв пунцовый кошачий рот.
— Вода ещё не закипела.
— Ну и пусть! Дай же.
Он положил изрядный кусок кекса на тарелку и поставил на край постели. Она медленно изогнула стан и, лёжа, приподнялась на локте, откинула голову и стала есть, двумя пальцами отщипывая куски и бросая их в рот.
— А ты, милый?
— Жду чая, — сказал он, опускаясь в глубокое кресло на подушки.
— Устал?
Он улыбнулся ей.
Постель была низкая, вся на виду. Розовые шёлковые занавески, откинутые в глубь алькова, ниспадали полукруглыми складками, и казалось, что нагое тело Рашели, горделиво красуясь, покоится в выемке прозрачной раковины, как некая аллегорическая фигура.
— Был бы я художником… — шепнул Антуан.
— Так и есть, ты устал, — заметила Рашель, и на её лице промелькнула усмешка. — Ты всегда превращаешься в художника, когда устаёшь.
Она откинула голову на пламенеющий ковёр своих волос, и лицо её скрылось в тени. Её тело, словно сотворённое из перламутра, лучилось. Правая слегка согнутая нога нежилась, утопая в пуховике, левую же она приподняла, подчеркнув крутой изгиб бедра и выставив колено, белое, как слоновая кость.
— Хочу есть, — жалобно протянула она.
Только он собрался взять пустую тарелку, как она обхватила его шею сильными своими руками и прильнула к его лицу.
— Ох, эта гадкая борода! Когда же мы от неё отделаемся! — взмолилась она, но его не оттолкнула.