В тот миг, когда она вспомнила об этом, Даниэль увидел, что мать одна, и подошёл к ней. С того дня, как к ней вернулся муж, г‑жа де Фонтанен стала как-то чуждаться сына. И Даниэль это подметил: поэтому он и стал чаще ездить в Мезон и никогда ещё не оказывал ей столько внимания, словно хотел показать, что догадывается о многом и ничего не осуждает.
Он растянулся в раскладном кресле, обтянутом холстом, любимом своём низеньком кресле, улыбнулся матери и закурил. (Да у него совсем отцовские руки, жесты!)
— Ты вечером не уедешь, взрослый мой сын?
— Да нет, уеду, мамочка. На раннее утро назначена деловая встреча.
Он заговорил о своей работе, а это случалось не часто; Даниэль подготовлял к печати номер журнала «Эстетическое воспитание», посвящённый последним направлениям в европейской живописи, приурочивая его выход к открытию сезона, и был поглощён подбором огромного числа репродукций, иллюстрирующих статьи. Наступило молчание.
Тишина полнилась вечерними шорохами, и громче всего раздавался стрекот сверчков, который доносился откуда-то снизу, из рва, пересекавшего лес; порою тянуло дымком, и лёгкий ветерок прочёсывал сосны и с шелестом гнал по песку листья, покрытые прожилками, и лоскутья коры, опавшие с платанов. Летучая мышь, быстро и неслышно махая крыльями, коснулась волос г‑жи де Фонтанен, и та не удержалась, вскрикнула. Помолчав, она спросила:
— А воскресенье ты проведёшь здесь?
— Да, приеду завтра на два дня.
— А не пригласить ли тебе своего друга к завтраку?.. Мы с ним как раз встретились вчера в деревне.
И она добавила — то ли оттого, что и в самом деле так считала, то ли оттого, что приписывала Жаку те же душевные качества, которые, как ей казалось, она обнаружила в Антуане, а то ли и оттого, что ей хотелось доставить удовольствие Даниэлю:
— Вот у кого искренняя и благородная натура! Мы прошли вместе немалый путь.
Даниэль нахмурился. Ему вспомнился непонятный взрыв раздражения у Женни в тот вечер, после её прогулки вдвоём с Жаком.
«Всё в её маленьком внутреннем мире идёт вкривь и вкось, нет душевного равновесия, — печально размышлял он, — раздумье, одиночество, чтение — всё это сделало её слишком взрослой, а при этом такое неведение жизни! Как быть? Теперь она немного меня дичится. Была бы она поздоровее, а то нервишки у неё слабенькие, как у ребёнка! А романтические настроения! Воображает, что никому её не понять, вечно уклоняется от откровенного разговора! Замкнутость, самолюбие портят ей всю жизнь! А может быть, всё это — ещё отголоски переходного возраста?»
Он пересел в другое кресло, поближе к матери, и спросил для успокоения совести:
— Скажи, мама, ты ничего не заметила в поведении Жака? Как он держится с вами обеими, с Женни?
— С Женни? — переспросила г‑жа де Фонтанен. От этих двух слов, брошенных Даниэлем, тревога, притаившаяся в её душе, вдруг приняла вполне отчётливую форму. Тревога? Нет, пожалуй, определилось какое-то мимолётное впечатление, которое ей запомнилось из-за её способности всё воспринимать особенно чутко. И её сердце мучительно сжалось: душа её обратилась к всевышнему с пылкой мольбой: «Не оставь нас, господи!»
Вернулись с прогулки и остальные.
— Как вы легко одеты, мой друг, — воскликнул Жером. — Берегитесь: сегодня вечером прохладно, не то что все эти дни.
Он принёс из передней шарф, укутал ей плечи. И, заметив, как Женни волоком тащит по песчаной дорожке шезлонг, сплетённый из ивовых прутьев, — ей было предписано лежать после еды, и она оставила его под платанами, — ринулся ей на помощь и сам водворил его на место.
Нелегко было ему приручить эту дикую пташку. Детство Женни прошло в такой духовной близости с матерью, что все тягостные переживания г‑жи де Фонтанен косвенно отражались и на ней, и судила она об отце, не зная снисхождения. Но Жером, восхищённый тем, какое превращение произошло с Женни, сколько в ней появилось женственности, оказывал ей бесчисленные знаки внимания и пускал в ход всё своё обаяние с такой готовностью услужить и в то же время с такой сдержанностью, что девушка была тронута. Как раз сегодня ему удалось поговорить с дочерью, разговор был непринуждённый, дружеский, и Жером до сих пор пребывал в умилении.
— Нынче вечером розы как-то особенно душисты, — произнёс он, мерно покачиваясь в качалке. — А кусты «Славы Дижона», те, что рядом с голубятней, сплошь усыпаны цветами.
Даниэль поднялся.
— Мне пора, — сказал он и, подойдя к матери, поцеловал её в лоб.