Она сжала ладонями его щёки, пристально поглядела на него и шепнула:
— Взрослый мой сын!
— Давай я провожу тебя до станции, — предложил Жером. После утренней прогулки его так и подмывало хоть ненадолго сбежать из сада, где он провёл две недели в затворничестве. — А ты не пойдёшь, Женни?
— Я останусь с мамой.
— Угости-ка меня папиросой, — сказал Жером, подхватив под руку Даниэля (после своего возвращения он не покупал табак, не желая выходить из дому, — пришлось отказаться от курения).
Госпожа де Фонтанен проводила взглядом уходивших мужчин. Она услышала, как Жером спросил:
— Как по-твоему, раздобуду я восточный табак на вокзале?
Немного погодя они скрылись под сенью елей.
Жером шёл плечом к плечу с молодым красавцем, — вот какой у него сын! Сколько обаяния таилось для него в каждом молодом существе! Правда, обаяния, приправленного ядом сожаления. И это чувство мучило его каждодневно с той поры, как он приехал в Мезон: облик Женни то и дело пробуждал в нём тоску по невозвратной юности. Как он исстрадался ещё сегодня, на теннисной площадке! Ах, эти ясноглазые юноши и девушки, растрепавшиеся от беготни по корту, небрежно одетые, что не мешало им излучать всепобеждающее очарование молодости; эти гибкие тела, залитые солнцем, — даже запах пота у них какой-то свежий и здоровый! С какой убийственной ясностью за несколько минут, проведённых там, он постиг, как принижает человека возраст! И испытал стыдное, гадливое чувство оттого, что теперь каждый день вынужден бороться с самим собою, со своим увяданием, своей неопрятностью, запахом своего стареющего тела, бороться со всеми предвестниками того окончательного распада, который уже в нём начался! И, сравнивая свою отяжелевшую поступь, одышку, какую-то вымученную бодрость с гибкостью и стремительностью сына, он рывком выдернул руку из-под его руки и, не в силах утаить зависть, воскликнул:
— Эх, милый мой, мне бы твои двадцать лет!
Госпожа де Фонтанен не стала прекословить, когда Женни заявила, что хочет побыть с ней вдвоём.
— Знаешь, родная, у тебя утомлённый вид, — сказала она дочери, когда они остались наедине. — Ступай-ка лучше спать.
— Ну нет. Ночи и без того теперь такие длинные, — возразила Женни.
— Ты что же, плохо стала спать?
— Плоховато.
— Отчего же, родная?
Госпожа де Фонтанен с таким выражением произнесла эти слова, что они приобрели какое-то особенное значение. Женни удивлённо взглянула на мать и сразу поняла, что сказала она так неспроста — вызывает её на откровенный разговор. Она как-то безотчётно решила не поддаваться, и решила не из скрытности, а оттого что никогда не раскрывала душу, если ей казалось, что её к этому принуждают.
Госпожа де Фонтанен притворяться не умела; обернувшись к дочери, она внимательно и прямо смотрела на неё в пепельном свете сумерек, надеясь, что ласковый взгляд пересилит холодную замкнутость Женни, которая так отдаляла их друг от друга.
— Ну вот, мы с тобой и одни, — снова заговорила она, слегка подчёркивая смысл сказанного и словно испрашивая этим прощение у дочери за то, что возвращение отца нарушило их близость, — и мне хотелось бы кое о чём потолковать с тобой, родная… Речь идёт о Тибо-младшем, я с ним вчера встретилась…
Тут она остановилась: говорила она без околичностей, пока не приступила к главному, а сейчас и сама не знала, как быть дальше. Но она так тревожно склонилась над дочерью, что сама поза как бы договаривала недосказанное и явно вопрошала.
Женни молчала, и г‑жа де Фонтанен, медленно отстранясь от неё, выпрямилась, отвела от неё глаза и стала смотреть на сад, уже окутанный темнотой.
Так прошло минут пять.
Ветер свежел. Г‑же де Фонтанен показалось, что Женни вздрогнула.
— Тебя продует, пора возвращаться в комнаты.
Теперь её голос звучал, как обычно. Она всё обдумала: настаивать не стоит. И была довольна, что завела этот разговор, уверена, что Женни понимает её, и уповала на будущее.
Они встали, прошли в прихожую, так и не обменявшись ни словом, и почти в полной темноте поднялись по лестнице. Г‑жа де Фонтанен оказалась наверху первой и ждала на площадке у двери, ведущей в спальню Женни, — хотела поцеловать дочь на сон грядущий, как у них было заведено. Лица девушки она не различила, зато почувствовала, что та вся напряглась, словно восставая против поцелуя; мать прижала её лицо к своему — щекой к щеке; движение это говорило о нежном сочувствии, но Женни резко отвернулась — из духа противоречия. Г‑жа де Фонтанен смиренно отступила и пошла дальше — к себе в спальню. Но она заметила, что Женни так и не отворила дверь в свою комнату и не вошла туда, а идёт вслед за ней, и тут же услышала её голос, — девушка говорила громко, возбуждённо, не переводя дыхания.