— Держись с ним холоднее, мама, раз ты находишь, что он к нам зачастил, вот и всё!
— Кто зачастил? Жак? — воскликнула, оборачиваясь, г‑жа де Фонтанен. — Да ведь он не показывается у нас вот уже недели две, а то и больше!
(И в самом деле, узнав от Даниэля о приезде г‑на де Фонтанена и о том, как нарушен весь уклад жизни в семье, Жак, опасаясь быть навязчивым, решил у них не бывать.) Да и оттого, что Женни далеко не столь аккуратно стала ходить в клуб, оттого, что старательно избегала Жака и часто, подождав, пока его не пригласят играть, украдкой убегала, почти и не поговорив с ним, — они редко встречались за последние две недели.
Женни решительно вошла в спальню матери, прикрыла дверь, да так и осталась стоять молча, с независимым видом.
Госпоже де Фонтанен до боли стало жаль её, и она произнесла — лишь ради того, чтобы Женни легче было признаться:
— Уверяю тебя, родная, я так и не поняла толком, что ты хотела сказать.
— И зачем только Даниэль вздумал вводить в наш дом всех этих Тибо? — раздельно и запальчиво выговорила Женни. — Ведь ничего бы и не случилось, если б он не питал столь непостижимые дружеские чувства к этим субъектам!
— А что всё-таки случилось, родная? — спросила г‑жа де Фонтанен, и сердце у неё зачастило.
Женни вскипела:
— Да ничего не случилось. Просто я не так выразилась! Но вот если б Даниэль, ну и ты, мама, если б вы оба вечно не звали в гости братцев Тибо, я бы не… я бы…
И голос у неё пресёкся.
Госпожа де Фонтанен собралась с духом:
— Вот что, родная, объясни-ка мне всё как есть. Может быть, ты подметила, что со стороны… по отношению к тебе… проявляется какое-то… какое-то особое чувство?
Не успела она договорить, как Женни склонила голову, словно подтверждая её слова. И тотчас же представила себе сад, залитый лунным светом, калитку, свою тень на стене и то, как повёл себя Жак, как тяжко оскорбил её; но она решила ни за что не рассказывать об этом жутком мгновении, которое до сих пор неотступно, днём и ночью, напоминает ей о себе; ей казалось, что, храня его в своей душе, она вольна была относиться к выходке Жака, как ей самой вздумается, — то ли приходить от неё в ярость, то ли в смятение.
Госпожа де Фонтанен чувствовала, что решительный час пробил, и боялась только, как бы Женни снова не отгородилась от неё стеной молчания. Встревоженная мать дрожащей рукой опёрлась на стол, стоявший рядом, и всем телом подалась вперёд, к дочке, лицо которой смутно различала в сумеречном свете, лившемся из отворённого окна.
— Родная, — начала она, — всё это, право, не так важно, если только ты сама… если ты сама…
На этот раз Женни вместо ответа стала отрицательно качать головой — многократно и строптиво; мучительное беспокойство оставило г‑жу де Фонтанен, и она облегчённо вздохнула.
— Я всегда терпеть не могла этих противных Тибо, — вдруг крикнула Женни, и такого голоса мать ещё никогда у неё не слышала.
— Старший — болван, зазнайка, а тот, другой…
— Ну, это неправда, — прервала г‑жа де Фонтанен, и её лицо вспыхнуло под покровом темноты.
— …ну, а тот, другой, всегда дурно влиял на Даниэля! — продолжала Женни, снова ставя в вину Жаку то, что сама давным-давно отвергла. — Ах, мама, нечего их защищать! Ты не можешь чувствовать к ним расположения, — ведь эти субъекты тебе чужды! Уверяю тебя, мама, я не ошибаюсь, они люди не нашей породы! Ведь они… как бы сказать… Даже когда они прикидываются, будто согласны с нашими взглядами, на них нельзя положиться: всё у них не так и суть совсем иная! О, эти люди такие… — Женни замолчала, не решаясь договорить, и всё же договорила: — Отвратительные! Отвратительные! — И под напором своих смятенных мыслей она продолжала без всякого перехода: — Не хочу ничего скрывать от тебя, мама. И никогда не буду. Знаешь, девочкой я испытывала недоброе чувство… пожалуй, какую-то ревность к Жаку. Просто мучительно мне было видеть, до чего Даниэль привязался к этому мальчишке! И я всё думала: недостоин он брата! Себялюбивый, заносчивый! К тому же — нелюдим, задира, дурно воспитан! А о внешности и говорить нечего, что у него за рот, что за челюсть… Я старалась о нём не думать! Но ничего не получилось: вечно он отпускал на мой счёт язвительные замечания, а я их запоминала, злилась. Он всё время торчал у нас, будто задался целью меня донимать!.. Впрочем, это дело прошлое. Сама не знаю, почему я всё время вспоминаю… А потом я присмотрелась к нему поближе, лучше познакомилась. Особенно — за нынешний год. За этот месяц. И теперь я отношусь к нему по-иному. И пытаюсь быть справедливой. Отлично вижу то хорошее, что, вопреки всему, в нём есть. Я даже кое в чём признаюсь тебе, мама: не раз, да, да, не раз мне приходило в голову, что и меня… и меня тоже как-то влечёт к нему… Впрочем, нет, нет! Это неправда! Мне всё в нём противно. Или почти всё.