Госпожа де Фонтанен ответила уклончиво:
— О Жаке, право, не знаю, что и сказать. Тебе легче было составить о нём суждение. А вот что представляет собой Антуан — я знаю, и уверяю тебя…
— Да ведь я же не сказала, что собой представляет Жак, — с горячностью перебила её дочь. — Я никогда не отрицала, что он тоже высоко одарённый человек!
Тон у неё постепенно менялся. И теперь она говорила сдержанно:
— Начну с того, что все его высказывания свидетельствуют о незаурядном уме. Я это признаю. И больше того, в нём нет ничего испорченного, ему свойственны не только искренние побуждения, но и возвышенные чувства, внутреннее благородство. Видишь, мама, я и не собираюсь против него ополчаться! И ведь это ещё не всё, — продолжала она с какой-то торжественностью, взвешивая свои слова, а пока она говорила, г‑жа де Фонтанен, поражённая до глубины души, внимательно наблюдала за ней. — Я думаю, да, я думаю, что ему предназначено свершить нечто большое, быть может — великое! Ну вот, ты и сама видишь, я стараюсь рассуждать справедливо! Да я теперь просто убеждена, что внутренняя его сила и есть та сила, которую принято называть гениальностью, вот именно — гениальностью! — повторила она, чуть ли не вызывающим тоном, хотя мать судя по всему и не собиралась ей противоречить. И тут она вдруг выкрикнула исступлённо, с отчаянием: — И всё же это ровно ничего не значит! По характеру он — настоящий Тибо! Да, настоящий Тибо! А весь род Тибо я ненавижу!
Госпожа де Фонтанен с минуту не могла вымолвить ни слова, оцепенев от изумления. Но вот она вполголоса сказала:
— Да что с тобой… Женни!
И Женни по одному лишь выражению, с каким мать выговорила эти слова, сразу угадала то самое, что недавно так ясно прочла в глазах Даниэля. Словно испуганный ребёнок, метнулась она к г‑же де Фонтанен, зажала ладошкой ей рот:
— Да нет же, нет! Это неправда! Уверяю тебя — неправда!
А когда мать притянула её к себе, обняла, словно хотела уберечь от опасности, Женни вдруг почувствовала, что разжались тиски, сжимавшие её горло, дала наконец волю слезам и, рыдая, всё твердила совсем по-детски, как твердила, когда, бывало, девочкой поверяла матери свои печали:
— Мама… мама… мама…
Госпожа де Фонтанен прижала её к груди и, ласково укачивая, тихонько успокаивала:
— Родная… не бойся… не плачь… ну что ты выдумала, право!.. Да кто же тебя неволит… Какое счастье, что ты не… (Вспомнилась ей единственная её встреча с г‑ном Тибо на следующий день после побега мальчуганов; она представила себе толстяка, восседавшего в своём кабинете между двумя священниками; и она словно увидела, как он не даёт соизволения на любовь Жака; она словно увидела, как он подвергает неслыханным унижениям любовь Женни.) Ах, какое счастье, что всё это не так!.. И тебе укорять себя не в чём… Я сама поговорю с этим юнцом, пусть поймёт… Полно, не плачь, родная… Скоро обо всём забудешь… Покончили с этим, покончили… Ну не плачь…
Но Женни рыдала всё неудержимее, потому что каждое слово матери ещё сильнее терзало ей душу. И обе долго простояли так в темноте, крепко прижавшись друг к другу, — девушка, которая утаила своё горе от матери, обвившей её руками, мать, которая однообразно повторяла слова утешения, истерзавшись за дочь, расширив глаза от ужаса, ибо, благодаря своему дару предвидения, угадывала неминуемое — судьбу, ниспосланную Женни, и чувствовала, что ни предостережениями, ни лаской, ни мольбами ей не вызволить из беды свою девочку. «В непрерывном восхождении всех сущих на земле к всевышнему, — размышляла она в безысходной тоске, — каждому смертному двигаться вперёд должно в одиночку, перенося испытание за испытанием, а часто и совершая ошибку за ошибкой — должно идти тем путём, который испокон века ему предначертан…»
Но вот внизу хлопнули дверью, раздались шаги Жерома, идущего по кафельному полу прихожей, и обе вздрогнули. Женни разомкнула объятия и, не сказав ни слова, убежала, покачиваясь от тяжкого бремени — беды, которая на неё обрушилась, и зная, что уже никому на свете не облегчить её ноши.
XI
Огромная афиша перед входом в кинематограф притягивала зевак — завсегдатаев бульваров.
НЕВЕДОМАЯ АФРИКА.
ПУТЕШЕСТВИЕ В КРАЙ УОЛОФОВ,
СЕРЕРОВ, ФУЛБЕ, МУНДАНОВ И БАГИРМОВ.
— Начнётся только в половине девятого, — посетовала Рашель.