— Знаешь, стоит мне вспомнить те дни, и я вижу, что лучшая пора жизни прожита, так-то, котик мой! Гордая я тогда была! И когда пришлось взять отпуск в театре, — ведь я становилась всё грузнее, — подумай только, куда я отправилась: в Нормандию! В захолустную деревушку, где у меня была знакомая — пожилая женщина, прежде она служила в нашей семье, вырастила нас с братом. Как обо мне там заботились! Я бы охотно навсегда там осталась. Да и следовало бы. Но только, знаешь, что такое сцена, — раз попробуешь… Я думала, что поступаю разумно, отдала дочурку на попечение кормилицы, ничуть не тревожилась. А спустя восемь месяцев… Да я и сама разболелась… — добавила она со вздохом после недолгого молчания. — Роды мне повредили. Пришлось уйти из Оперы — всё потеряла сразу. И снова я стала такой одинокой.
Антуан наклонился. Нет, она не плакала: глаза у неё были широко открыты, устремлены на потолок ложи; но они медленно наполнялись слезами. Обнять её он не решился, он уважал её печаль. Он раздумывал обо всём, что сейчас услышал. С Рашелью у него всегда так получалось: каждый день он воображал, будто уже стоит на твёрдой почве и может, окинув взглядом всю жизнь своей возлюбленной, составить общее о ней суждение; но уже на следующий же день новое признание, воспоминание, даже пустячный намёк открывали перед ним такие дали, о которых он и не подозревал, и в них снова терялся его взгляд.
Она выпрямилась и подняла руки — поправить причёску, но вдруг замерла и, громко ахнув, указала рукой на экран. Вскинув глаза, ещё увлажнённые слезами, невольно захваченная зрелищем, она следила за тем, как некая юная всадница спасается бегством от преследователей: человек тридцать индейцев мчались вслед за ней, как свора гончих псов. Амазонка брала приступом утёс за утёсом, вот она показалась на гребне горы и, не раздумывая, слетела вниз по отвесному склону прямо в реку; тридцать всадников ринулись вдогонку и исчезли в пенистом водовороте; но она уже перемахнула на другой берег, пришпорила лошадь и помчалась дальше; напрасные усилия — похитители вскачь несутся вслед за ней и вот-вот настигнут.
Сейчас на девушку со всех сторон накинут лассо, вот они уже извиваются в воздухе над её головой, но тут она оказалась на железном мосту, под которым ураганом мчится скорый поезд; она мигом соскользнула с седла, перепрыгнула через перила и бросилась в пустоту.
У зрителей перехватило дыхание.
И в тот же миг девушка показалась снова — на крыше вагона, и поезд мчал её дальше на всех парах: она стояла подбоченясь, с разметавшимися волосами, с развевающейся на ветру юбкой, а индейцы безуспешно наводили на неё карабины.
— Здорово, верно? — воскликнула Рашель, дрожа от удовольствия. — Обожаю такие штуки!
Он снова привлёк её, посадил к себе на колени. Он баюкал её в своих объятиях, как ребёнка, — ему хотелось утешить её, заставить забыть обо всём, что было чуждо их любви. Но он молчал; он перебирал медово-жёлтые бусины её ожерелья, разделённые свинцово-серыми комочками амбры, — от прикосновения пальцев они чуть теплели и начинали пахнуть так сильно, что, случалось, спустя дня два ладони ещё хранили их стойкий аромат. Она позволила ему расстегнуть на ней кофточку, и он прильнул щекой к её груди. Вдруг она сказала:
— Войдите!
На пороге появилась молоденькая девушка — билетёрша; очевидно, она перепутала ложи и, тут же отступив, захлопнула дверь; однако успела окинуть любопытным взглядом полураздетую Рашель в тесных объятиях Антуана. Он хотел было отстраниться, но не успел.
Рашель хохотала:
— Вот глупыш! Может быть, она ожидала, что… А ведь недурна…
Слова Рашели, тон её так поразили Антуана, что ему захотелось заглянуть ей в лицо, но она прижалась лбом к его плечу, и он уловил лишь её смех — странный, почти беззвучный, гортанный смех, который всегда был ему неприятен. Загадочное прошлое Рашели, которое подчас всё ещё властвовало над ней, вызывало у Антуана такое ощущение, будто перед ним полуразверстая пропасть. Смешанное чувство неловкости и любопытства усложнялось ещё и тем, что втайне он испытывал унижение; ведь до сих пор он привык сам, пользуясь положением врача, озадачивать других скептическими усмешками и многозначительными недомолвками. Когда же в его жизнь вошла Рашель, роли переменились: для Антуана стало ясно, что он до крайности неискушён в любовных делах, и хоть и не признавался себе до конца, чувствовал он себя в этой области не очень-то уверенно. Как-то раз, чтобы отыграться, он даже попробовал сочинить какую-то неправдоподобную историю — припомнил случаи из больничной жизни и приплёл к ним россказни сестёр в дежурке, причём дал понять, будто сам ко всему этому причастен. Но Рашель, ласково посмеиваясь, сразу же его прервала: