— Поедете завтра в Мезон? — спросил Антуан.
— Я только что оттуда, — отвечал Даниэль. Он хотел было что-то сказать Антуану, но поднялся, увидев молодую женщину испанского типа, одетую в тюлевое платье лимонного цвета.
— Прошу извинить меня, — пробормотал он, удаляясь. Он подхватил молодую женщину под руку и в плавном танце увёл её в дальний угол, где находились музыканты.
Анита остановилась. Рашель видела, как она со спокойной лебединой грацией, рассекая поток танцующих, проплыла к столику, за которым сидели они с Антуаном. Креолка задела стул молодого человека и приблизилась к диванчику, на котором сидела Рашель, вынула что-то из сумочки, зажала в руке, затем, очевидно считая, что находится в достаточно уединённом месте (а возможно, не обращая внимания на взгляды посторонних), вытянула ногу, поставила её на диванчик, проворно отогнула подол платья и сделала себе укол в бедро. Рашель заметила кусочек светло-коричневой кожи, мелькнувшей между двумя полосками шелковистой белизны, и невольно зажмурилась; Анита опустила юбку, выпрямилась пластичным движением, причём на её смуглой щеке сверкнула жемчужная серьга, продетая в мочку уха, и неторопливой поступью вернулась к подруге.
Рашель снова положила локти на стол и, полузакрыв глаза, стала тянуть ледяной ликёр. Ласковые звуки скрипок, протяжное навязчивое пение смычков истомили её, довели до изнеможения.
Антуан посмотрел на неё, шепнул:
— Лулу…
Она подняла глаза, допила бокал до последней зелёной льдинки и, не сводя с него взгляда — какого-то нового для него, насмешливого, почти наглого, вдруг спросила:
— А ты никогда… не встречался с чернокожей женщиной?
— Нет, — ответил Антуан, храбро качнув головой.
Она умолкла. Какая-то непонятная усмешка медленно тронула её губы.
— Ну, теперь пойдём, — сказала она резко.
Она уже закуталась в манто из тёмного шёлка, словно в маскарадное домино во время ночного праздника. И когда Антуан вслед за ней вошёл во вращающиеся двери, он снова услышал, как сквозь сжатые зубы у Рашели вырвался короткий, почти беззвучный смех, который так его отпугивал.
XII
Когда Жером ещё жил в Париже на улице Обсерватории, он распорядился, чтобы консьерж брал всю его корреспонденцию, а сам он время от времени за ней заходил. Потом перестал показываться, даже не оставил своего адреса, так что за два последних года скопилось огромное количество всякой печатной дребедени. И как только консьерж узнал, что г‑н де Фонтанен прибыл в Мезон-Лаффит, он передал всё Даниэлю, попросив вручить корреспонденцию в собственные руки адресата.
В груде бумаг, к своему великому удивлению, Жером нашёл два старых письма.
Одно из них, отправленное восемь месяцев назад, извещало, что на его имя открыт текущий счёт на сумму в шесть тысяч и несколько сот франков, оставшихся после ликвидации какого-то его не вполне удачного предприятия, — он давно махнул рукой на эти деньги.
Лицо его просияло. То, что на его текущем счёту появились деньги, рассеивало неприятное чувство, которое тяготило его с той поры, как он водворился в Мезон-Лаффите; неприятное чувство было вызвано не только пребыванием в семье, где он уже был лишним, но также и денежными затруднениями, ранившими его гордость.
(Уже пять лет, как супруги поделили своё имущество. Г‑жа де Фонтанен, отказавшись от развода, отстранила мужа от всех дел, связанных со скромным наследством, которое оставил ей отец-пастор. Наследство это, уже довольно сильно порастраченное, всё же позволяло ей существовать более или менее безбедно, не отказываться от своей квартиры и не экономить средства для воспитания детей. А Жером, не успевший пустить на ветер её родовое имение, продолжал заниматься делами: даже в Бельгии и Голландии, куда его таскала за собой Ноэми, он играл на бирже, занимался спекуляциями, финансировал всякие новые изобретения и, несмотря на всё своё легкомыслие, обладал даже некоторым чутьём и нюхом в рискованных предприятиях, затевая довольно успешные дела. Год на год не приходился, но всё же он почти всегда жил припеваючи; ему случалось даже, для успокоения совести, переводить на текущий счёт жены по нескольку тысяч франков, чтобы принять некоторое участие в расходах на содержание Женни и Даниэля. Однако за последние месяцы жизни за границей его положение сильно пошатнулось, и он не мог пользоваться капиталом, который вложил в дела, даже помышлять не мог о том, чтобы вернуть Терезе деньги, которые она привезла ему в Амстердам, и принуждён был жить на её содержании. Это его очень мучило; особенно тяжела была мысль, что жена может подумать, будто нужда заставила его вернуться к семье.)