Она быстро вышла из комнаты и заперла дверь двойным поворотом ключа.
Вдруг её осенило: эта горничная, маленькая Мариетта, которую пришлось уволить с полгода назад… Г‑жа де Фонтанен знала адрес её нового места. Подавив отвращение, она без дальнейших раздумий отправилась туда.
Кухня помещалась на пятом этаже, с чёрного хода. Был унылый час мытья посуды. Ей открыла Мариетта — беленькая, на затылке завитки, большие испуганные глаза — сущий ребёнок. Она была одна; покраснела, но глаза засветились:
— Как я рада увидеть барыню! А мадемуазель Женни выросла небось?
Госпожа де Фонтанен колебалась. У неё была страдальческая улыбка.
— Мариетта… дайте мне адрес барина.
Девушка залилась румянцем, в широко раскрытых глазах показались слёзы. Адрес? Она покачала головой, адреса она не знает, то есть больше не знает: барин не живёт уже в гостинице, где… И потом, барин почти сразу же бросил её.
Госпожа де Фонтанен опустила глаза и стала пятиться к двери, чтобы не слушать того, что могло последовать дальше. Наступило короткое молчание, и так как из таза на плиту с шипеньем выплёскивалась вода, г‑жа де Фонтанен машинально пробормотала:
— У вас вода кипит. — Потом, продолжая пятиться, добавила: — По крайней мере, вам здесь хорошо, дитя моё?
Мариетта не отвечала, и когда г‑жа де Фонтанен, подняв голову, встретилась с ней взглядом, она увидела, как в глазах девушки промелькнуло что-то животное, детский рот приоткрылся, обнажились зубы. После минутного колебания, которое обеим показалось вечностью, девушка прошептала:
— Может быть, вы спросите… у госпожи Пти-Дютрёй?
Она разрыдалась, но г‑жа де Фонтанен уже не слышала этого. Она убегала по лестнице вниз, как от пожара. Это имя вдруг объяснило ей сотню в своё время едва замеченных и тут же забытых совпадений, которые теперь обретали смысл.
Мимо проходил пустой фиакр, она кинулась в него, чтобы скорее вернуться домой. Но в тот миг, когда она собиралась назвать свой адрес, её охватило непреодолимое желание. Ей показалось, что она исполняет волю божью.
— Улица Монсо! — воскликнула она.
Через пятнадцать минут она звонила у дверей своей кузины Ноэми Пти-Дютрёй.
Ей открыла девочка лет пятнадцати, белокурая и свеженькая, с большими ласковыми глазами.
— Здравствуй, Николь. Мама дома?
Она почувствовала на себе удивлённый взгляд девочки.
— Сейчас я её позову, тётя Тереза!
Госпожа де Фонтанен осталась в прихожей одна. У неё так сильно билось сердце, что она прижала руку к груди и боялась её отнять. Усилием воли заставляя себя быть спокойной, она осмотрелась вокруг. Дверь в гостиную была отворена; солнце весело играло на коврах и обоях; у комнаты был небрежный и кокетливый вид гарсоньерки. «Говорили, что после развода она осталась без средств», — подумала г‑жа де Фонтанен. И эта мысль напомнила ей, что ей самой муж уже два месяца не даёт денег, что очень трудно стало справляться с расходами по хозяйству, и тут же мелькнула догадка, что, может быть, вся эта роскошь у Ноэми…
Николь не появлялась. В квартире воцарилась тишина. Чувствуя себя с каждой минутой всё более угнетённой, г‑жа де Фонтанен вошла в гостиную, чтобы присесть. Пианино было открыто; на диване лежал развёрнутый журнал мод; на низком столике валялись папиросы; в вазе полыхала охапка красных гвоздик. Её тревога стала ещё сильней. Но отчего?
Оттого, что здесь был он, в каждой мелочи ощущалось его присутствие! Это он придвинул пианино к окну углом, точно так же, как дома! Это, конечно, он оставил его открытым, а если даже не он, то для него бренчала здесь музыка! Это он захотел, чтобы был здесь низкий диван, а рядом, под рукой, лежали всегда папиросы! И это его, только его она видела здесь, он лежал, развалившись среди подушек, с обычным своим барски небрежным видом, с весёлым взглядом из-под ресниц, откинув картинно руку и зажав между пальцами папиросу!