— Да.
— В Перро?
— В Перро.
Она больше не смеялась, смотрела на него исподлобья с недобрым выражением. Зачем он сейчас-то над ней насмехается, зачем же он над всем этим шутит?
— Если б вы, как ваша тётка, имели тысячу франков в год… — начал Жером. Он улыбнулся. Улыбка не была злой.
«С чего это он заговорил о тысяче франков?» Она не спеша всё подсчитала, разделила на двенадцать.
Он продолжал уже без улыбки.
— Как фамилия нотариуса в ваших краях?
— Нотариуса? Какого? Господина Беника?
Жером приосанился:
— Так вот, Крикри, даю тебе честное слово, что ежегодно первого сентября господин Беник будет вручать тебе тысячу франков — от меня. А за этот год вот, получай, — добавил он, открывая бумажник. — Здесь тысяча франков с гаком для вашего устройства в тамошних краях. Берите.
Она сидела, расширив глаза, кусая губы, не говоря ни слова. Деньги были тут, перед ней, — только руку протяни… В ней ещё сохранился такой запас наивности, что она была лишь озабочена, но недоверия не испытывала. Вот она наконец взяла банкноты, которые настойчиво протягивал Жером, сложила их в тугой свёрточек, запрятала в чулок и взглянула на Жерома, не зная, что сказать. Ей даже и в голову не пришло поцеловать его. Она совсем забыла, кто она и чем они были друг для друга: снова он стал для неё «господином Жеромом», другом г‑жи Пти-Дютрёй, и она снова робела перед ним, как и в первые дни знакомства.
— Ставлю одно условие: отправитесь вы сегодня же вечером, — присовокупил он.
Она пришла в смятение:
— Вечером? Сегодня? Ну нет, сударь. Это невозможно.
Он скорее бы отказался от своего доброго поступка, но исполнение его не отложил бы ни на день.
— Да, нынче же вечерам, малышка, и при мне.
Она сразу поняла, что он не уступит, и вдруг рассердилась. Вечером? Вот бессмыслица! Главное — это самый разгар работы. А все её вещи в гостинице? А подруга, которая пополам с ней снимает комнату? А мадам Жюжю? Да и бельё у прачки. Главное, отсюда её не выпустят так просто… Она металась, словно птица, попавшая в сети.
— Я схожу за мадам Розой, — выкрикнула она со слезами на глазах, выложив все доводы. — Сами увидите, это просто невозможно. Главное, я не желаю.
— Ступай, ступай скорее.
Жером приготовился к бурному отпору и собирался заговорить в повышенном тоне. Его очень удивила благосклонная улыбка мадам Розы.
— Ну конечно, — сказала она в ответ, тотчас заподозрив полицейскую ловушку, — все наши дамы совершенно свободны, мы их никогда не задерживаем.
Она обернулась к Ринетте и, похлопывая пухлыми ладонями, сказала тоном, не терпящим возражения: — Деточка, идите скорее одеваться, вы же видите, господин ждёт.
Ошеломлённая Ринетта ломала руки и смотрела то на Жерома, то на хозяйку. Крупные слёзы размывали краску на её лице — множество противоречивых мыслей перепутались в её мозгу. Она была беспомощна, разъярена, растерянна. Она ненавидела Жерома. Она боялась уйти из комнаты, пока не даст ему понять, чтобы он ни словом не обмолвился о двух банкнотах, которые она спрятала в чулок. Мадам Роза до того рассвирепела, что схватила Ринетту за руку, подтолкнула её к двери.
«Извольте повиноваться, мадемуазель». («И чтобы ноги твоей здесь не было, полицейская сучка!» — процедила она сквозь зубы.)
Через полчаса такси домчало Жерома и Ринетту в меблированные комнаты, где она жила.
Ринетта больше не плакала. Она уже стала свыкаться с мыслью о своём нежданном-негаданном отъезде, да и ничего другого ей не оставалось делать. И всё же время от времени повторяла, словно припев: «Через три года — дело другое. А вот сейчас… Ну нет…» Жером молча похлопывал её по руке. Он твердил еле слышно:
— Сегодня вечером, именно сегодня вечером.
Он чувствовал, что в силах преодолеть любое сопротивление, но отлично знал, что силам его скоро наступит предел; нельзя было терять времени.
Он распорядился, чтобы принесли счёт за месяц и расписание поездов. Поезд отходил в девятнадцать пятнадцать.
Ринетта попросила его помочь ей, и они вытащили из-под вешалки старый деревянный сундучок, покрашенный в чёрный цвет, — там хранился свёрток с какими-то вещами.
— А это платье, которое я носила в горничных, — сказала она.
И тут Жерому вспомнился гардероб Ноэми, который Николь оставила хозяйке номеров в Амстердаме. Он сел, посадил Ринетту к себе на колени и не спеша, но с жаром, от которого дрожал его голос в конце каждой фразы, принялся убеждать её, что ей надо бросить все наряды — наряды продажной женщины, что она должна от всего отречься, вся, до конца, возвратиться к простой и чистой — к прежней своей жизни.
Слушала она чинно. Его слова находили отклик в каких-то забытых уголках её души. «Да и верно, — думала она наперекор себе. — Куда у нас в этих тряпках пойдёшь? К большой обедне? За кого бы они меня приняли?» Но как бросить или отдать кому-нибудь кружевное бельё, кричащие платья, на которые ушло столько сбережений? Впрочем, она должна была двести франков подруге, с которой жила вместе; как только речь зашла об отъезде, этот долг стал немало тревожить Ринетту, а вот теперь, оставляя всё это тряпьё подруге, она покроет долг и даже не притронется к банкнотам Жерома. Всё улаживалось. А при мысли, что сейчас она оденется в старенькое платьице из чёрной саржи, Ринетта захлопала в ладоши, как будто собираясь идти на маскарад; в нетерпении она мигом соскочила на пол и разразилась каким-то нервическим смехом, дрожа, как от рыданий. Жером отвернулся, чтобы она переоделась без стеснения. Подошёл к окошку, погрузился в созерцание стен, окружавших дворик.