«Да, я всё же лучше, чем обо мне думают», — рассуждал он. Доброе дело искупало в его глазах вину, за которую, откровенно говоря, он никогда себя и не корил. Однако для полного душевного умиротворения ему ещё чего-то недоставало. Не оборачиваясь, он крикнул:
— Ринетта, скажите, что вы больше на меня не сердитесь!
— Да нет же.
— Тогда скажите мне это. Скажите: «Я вас прощаю».
Она колебалась.
— Будьте же добры, — умолял он, глядя по-прежнему в окошко. — Ну произнесите эти три слова!
Она покорилась:
— Ну ясно, что… что я вас… прощаю, сударь.
— Благодарю.
Слёзы подступили к его глазам. Ему казалось, будто он вновь вступает в согласие с окружающим миром, вновь обретает душевный покой, которого лишён был долгие годы. На окне нижнего этажа заливалась канарейка. «Я человек добрый, — мысленно повторил Жером. — Судят обо мне неверно. Не понимают меня. Я стою больше, чем моя жизнь…» Сердце его переполнилось какой-то беспредметной нежностью, состраданием.
— Бедняжка Крикри, — сказал он негромко.
Он оглянулся, Ринетта застёгивала чёрный шерстяной корсаж. Она зачесала волосы назад, её чисто вымытое лицо опять стало таким свежим, — перед ним опять была застенчивая и упрямая служаночка, которую Ноэми вывезла из Бертани шесть лет тому назад.
Жером не выдержал, подошёл к ней, обнял за талию. «Я человек добрый, я лучше, чем обо мне думают», — всё повторял он про себя, словно припев. А его пальцы уже машинально расстёгивали её юбку, пока губы прикасались к её лбу отеческим поцелуем.
Ринетта вздрогнула, — испугалась почти так же, как тогда, давным-давно. А он всё крепче и крепче прижимал её к себе.
— У вас те же духи, верно? Пахнут лимонадом…
Она улыбнулась, подставила ему губы для поцелуя и закрыла глаза.
Как ещё она могла доказать ему свою благодарность? Как ещё Жером мог в минуту мистического восторга выразить до конца то возвышенное сострадание, которое переполняло его душу?
Когда они приехали на Монпарнасский вокзал, поезд уже подали. И только тут, увидев на вагоне дощечку с надписью «Ланьон», Ринетта ясно поняла, что всё это происходит с ней наяву. Да, тут нет никакого «подвоха». Ведь так близко осуществление мечты, которую она вынашивала в душе многие годы! Почему же ей до того тоскливо?
Жером занял ей место, и они стали прохаживаться мимо её купе. Больше они не разговаривали. Ринетта думала о чём-то, о ком-то… Но не решалась прервать молчание. Жерома тоже, казалось, мучала какая-то тайная тревога, — он не раз оборачивался к ней, будто собираясь что-то сказать, но сразу умолкал. И вот наконец, даже не глядя на неё, он признался:
— Я сказал тебе неправду, Крикри. Госпожа Пти-Дютрёй умерла.
Она не стала выпытывать подробности, заплакала, и её молчаливое горе было приятно Жерому. «Какие же мы оба хорошие», — подумал он с умилением.
Они не обменялись ни словом до самого отъезда. Если бы Ринетта посмела, она бы в два счёта отдала деньги Жерому, вернулась к мадам Розе, упросила бы взять её обратно. А Жером, которому надоело ждать, уже не испытывал никакой радости от того, что затеял всю эту душеспасительную канитель.
Когда поезд наконец тронулся, Ринетта набралась смелости, выглянула из окна и крикнула:
— Сделайте милость, сударь, передайте поклон Даниэлю!
Поезд грохотал, и Жером ничего не расслышал. Она поняла, что он не разобрал её слов, губы её задрожали, а рука, прижатая к груди, судорожно дёрнулась.
А он улыбался, радуясь, что она уезжает, и изящно помахивал ей шляпой.
Им уже завладел новый замысел, и он был вне себя от нетерпения: с первым поездом он вернётся в Мезон, падёт к ногам жены, сознаётся во всём — почти во всём. «К тому же, — подумал он, зажигая папиросу и быстрым шагом выходя из вокзала, — пусть Тереза знает об этой ежегодной ренте: она так аккуратна, что никогда не пропустит срок».