— Да нет, ты только посмотри! Какие куры! А какая старая развалина жарится на солнце! А какие ворота на околице — с каменной глыбой для противовеса. До чего же они тут отстали от века! Видишь, ведь я предупреждала тебя — настоящее захолустье!
Завидев в долине кровли, разбросанные вокруг церковки в деревне Ге-ла-Розьер, она поднялась во весь рост, и радость осветила её лицо, словно она обрела родной край.
— Кладбище слева, вдали от селения. Вон за теми тополями. Подожди, сейчас увидишь… По деревне езжайте рысью, — велела она кучеру, когда они поравнялись с первыми строениями.
В глубине дворов, заросших травой, прятались белые домишки в тёмных разводах, под соломенными кровлями, светлыми пятнами мелькая между стволами яблонь; ставни были закрыты. Проехали мимо зданьица, крытого шифером и стоявшего между двумя тисовыми деревьями.
— Мэрия, — восторженно воскликнула Рашель. — Ничего не изменилось. Тут составлялись все акты… А вон там, видишь, позади и жила кормилица. Славные люди. Они отсюда уехали, а не то бы я зашла к ним, обняла бы старушку… Знаешь, я как-то здесь погостила; когда приехала, меня устроили тут у одних людей, — у них нашлась для меня койка. Вместе с ними я столовалась, хохотала над их говором. Они смотрели на меня как на диковинного зверя. Кумушки таскались ко мне, когда я ещё была в постели, — поглазеть на мои пижамы. Просто невероятно, до чего здесь народ отсталый! Но люди все славные. Все они тут так душевно ко мне отнеслись, когда малютка умерла. Потом я им послала всякую всячину: засахаренные фрукты, ленты на чепцы, спиртные напитки для кюре. — Она снова встала. — Кладбище там, за холмом. Вглядись-ка получше, тогда увидишь могилы в ложбине. Ну-ка, приложи руку: угадай, отчего у меня так сердце колотится! Я всегда боюсь, что не найду бедненькую малютку. И всё оттого, что мы не пожелали оплатить место навечно; в здешних краях, — все тут нам об этом толковали, — это не принято. И всё же я наперекор себе всякий раз, как приеду, думаю: а вдруг они её вышвырнули? Ведь были бы вправе, сам понимаешь!.. Остановитесь вот тут, у дорожки, старина; пешком дойдём до входа… Пошли, пошли живее.
Она выпрыгнула из экипажа и побежала к решётчатой калитке, распахнула её, исчезла за пролётом стены и чуть погодя снова появилась, крикнув Антуану:
— Она здесь, по-прежнему!
Солнечные лучи били ей прямо в лицо, и выражало оно одну лишь радость. Она вновь скрылась из вида.
Антуан нашёл её. Она стояла с независимым видом, подбоченясь, перед клочком земли, покрытым бурьяном и вклинившимся в угол между двумя стенами: обломки ограды торчали из зарослей крапивы.
— Она по-прежнему здесь, но в каком всё виде! Ох, бедненькая моя девочка! Нечего сказать, хорошо они содержат твою могилку. А ведь я им посылаю двадцать франков в год, чтобы о ней пеклись. — Затем, обернувшись к Антуану, сказала как-то неуверенно, словно просила извинить её за причуду: — Сними, пожалуйста, шляпу, котик.
Антуан покраснел и сбросил шляпу.
— Бедненькая моя доченька, — вдруг сказала Рашель. Она опёрлась на плечо Антуана, глаза её наполнились слезами. — И подумать только, что я не была с ней в её смертный час, — шепнула она. — Приехала слишком поздно. Ангелок, просто ангелок; личико бледное… — И, вытерев глаза, она неожиданно улыбнулась: — В странную я тебя вовлекла прогулку, верно? Дело давнее, а всё же за сердце берет, ничего не поделаешь… К счастью, работа тут найдётся, а работа мешает думать… Пойдём же.
Пришлось вернуться к экипажу и, отказавшись от помощи кучера, перетащить на кладбище свёртки, которые Рашель, встав на колени в траву, пожелала распаковать сама. Она не спеша разложила всё на соседней плите — лопату, садовый нож, деревянный молоток, объёмистую картонную коробку, в которой был венок, унизанный белым и голубым бисером.
— Теперь понимаю, почему так тяжело было, — с усмешкой заметил Антуан.
Она живо вскочила:
— Помоги-ка мне, полно ворчать. Сними пиджак… Ну-ка возьми нож. Надо срезать, вырвать сорняк — он всё заглушает. Видишь, под ним показались кирпичи, которыми обнесена могилка. Невелик был у бедняжки гробик и не тяжёл!.. Дай-ка сюда: это всё, что осталось от венка! Надпись поистерлась: «Нашей дорогой дочке». Его принёс Цукко. Тогда я уже с год, как от него ушла, но всё же уведомила его, понимаешь? Впрочем, он поступил надлежащим образом — явился, был в траурном костюме. Ей-богу, я ему обрадовалась — хоть не одна была на похоронах… Глупо мы устроены… Постой: вот это крест. Подними-ка, мы его сейчас поставим покрепче.
Раздвигая траву, Антуан вдруг почувствовал волнение: сначала он не заметил всей надписи: Роксана-Рашель Гепферт. Первое слово стёрлось, и он прочёл только имя своей подруги. И он погрузился в раздумье.