Антуану стало его жаль.
— Ну, будьте молодцом, мужайтесь! Я кончил. Это больно, но необходимо. Сейчас всё пройдёт. Лежите спокойно. Я введу ещё немного кокаину.
Рюмель не слушал его. Распластанный на столе, под неумолимым рефлектором, он судорожно дёргал ногами, словно препарированная лягушка.
Наконец Антуану удалось смягчить боль.
— Сейчас четверть пятого, — сказал он, — в котором часу вам надо уходить?
— То… только в пять, — пролепетал несчастный. — Мой автомобиль… ждёт у подъезда.
Антуан улыбнулся дружеской, ободряющей улыбкой, но под ней таилась другая улыбка: ему невольно представился хорошо выдрессированный шофёр с трехцветной кокардой, который ожидает, невозмутимо сидя у руля, господина чиновника особых поручений при министре; ему представился красный ковёр, который сейчас, наверно, раскатывают под полотняной крышей выставочного павильона: по этому ковру через какой-нибудь час этот самый Рюмель, дрыгающий сейчас ногами, как сосунок, которого перепелёнывают, красавчик Рюмель, затянутый в сюртук и с неопределённой улыбкой под своими кошачьими усами, пройдёт размеренным шагом навстречу маленькой королеве Елизавете.
Но Антуан отвлёкся лишь на минуту. Скоро перед глазами врача остался только больной; даже меньше того — просто случай из практики, и даже ещё меньше — результат химической реакции: действие прижигающего средства на слизистую оболочку, действие, которое он, Антуан, сознательно вызвал, за которое отвечал и о последствиях которого сейчас раздумывал.
К действительности вернул его Леон, осторожно постучавший три раза в дверь. «Пришла Жиз», — подумал Антуан, бросая инструменты на подставку автоклава. Но как ни спешил он теперь расстаться с Рюмелем, привычка не шутить с профессиональными обязанностями заставила его терпеливо ждать, пока у несчастного утихнет боль.
— Отдыхайте здесь, сколько хотите, — сказал он, выходя, — эта комната мне не понадобится. Когда будет без десяти пять, я вам сообщу.
VII
Леон сказал Жиз:
— Будьте добры, мадемуазель, обождите здесь…
«Здесь» — это была прежняя комната Жака, уже охваченная надвигающимися сумерками, наполненная мраком и тишиной, точно склеп. У Жиз, когда она переступила порог, забилось сердце, и усилие, которое ей пришлось сделать, чтобы победить своё волнение, приняло, как всегда, форму молитвы, короткого призыва к тому, кто никогда не оставляет без помощи. Затем она машинально опустилась на раскладной диван, на тот самый диван, сидя на котором она столько раз, и в детстве и в отрочестве, болтала с Жаком. Сейчас до неё доносились (из приёмной или с улицы?) шумные всхлипыванья ребёнка. Сама Жиз с трудом удерживалась от слёз: в последнее время они начинали душить её из-за всякого пустяка. К счастью, в настоящую минуту она совершенно одна. Нужно посоветоваться с доктором. Только не с Антуаном. Она чувствовала себя неважно, похудела. От бессонницы, наверное. Это ведь ненормально в девятнадцать лет… С минуту она размышляла о том, какой странной цепью протянулись эти девятнадцать лет: нескончаемое детство в обществе двух стариков, — а потом это великое горе, постигшее её в шестнадцать лет и усугублённое такими тягостными тайнами!
Леон вошёл, чтобы зажечь свет, и Жиз не решилась сказать ему, что ей приятнее окутывающая её полумгла. В комнате, которая теперь осветилась, она узнавала каждый предмет меблировки, каждую безделушку. Чувствовалось, что Антуан, из уважения к памяти брата, сознательно ничего не тронул; но с тех пор как эта комната стала его столовой, все предметы переместились, переменили своё назначение, всё приняло совсем другой вид: посреди комнаты стоял раздвинутый обеденный стол; на письменном столе, уже не выполнявшем своего прямого назначения, между хлебницей и компотницей красовался чайный сервиз. Даже книжный шкаф… Прежде эти зелёные занавески за стёклами не задёргивались. Одна из занавесок была слегка отодвинута, и Жиз, наклонившись, увидела блеск посуды; Леон, очевидно, сложил все книги на верхние полки… Бедный Жак! Что бы он сказал, если бы увидел свой книжный шкаф превращённым в буфет!
Жак… Жиз ни за что не хотела думать о нём как о мёртвом. Она не только не изумилась бы, если бы он вдруг появился в дверях, но даже, напротив, чуть ли не каждое мгновение ждала, что он вот-вот предстанет перед ней; и это суеверное ожидание, длившееся уже три года, повергало её в какое-то полу-бредовое состояние, восторженное и вместе с тем подавленное.