Но Антуан уже заканчивает начатую фразу:
— Знаешь, Отец очень болен…
Сперва у неё такой вид, точно она не расслышала. Ей нужно опомниться… Потом она повторяет:
— Очень болен?
И, произнося эти слова, соображает, что знала это раньше, чем кто-либо мог ей сообщить. Она поднимает брови, глаза её полны немного деланного беспокойства.
— Настолько, что?..
Антуан утвердительно кивает головой и затем говорит тоном человека, который давно уже знает правду:
— Операция, которую произвели этой зимой — удаление правой почки, — дала только один результат: теперь уже не приходится строить иллюзий насчёт того, какого рода эта опухоль. Другая почка почти сразу же после операции подверглась поражению. Но болезнь приняла несколько иную форму, распространилась на весь организм, — к счастью, если можно так сказать… Это помогает нам обманывать больного. Он ничего не подозревает, он не знает, что дни его сочтены.
После короткого молчания Жиз задаёт вопрос:
— Сколько ещё, по-твоему?..
Он смотрит на неё. Он доволен. Из неё вышла бы отличная жена врача. Она умеет владеть собой, что бы ни случилось; она не пролила ни слезинки. Несколько месяцев, проведённые за границей, сделали её взрослым человеком. И его охватывает досада на себя: почему это он всегда склонен считать её ребёнком?
Он тем же тоном отвечает:
— Два-три месяца, самое большее. — Затем быстро добавляет: — Может быть, гораздо меньше.
Несмотря на то, что Жиз не отличается способностью схватывать на лету, она угадала, что в этих последних словах скрывается что-то, касающееся её лично, и она испытывает некоторое облегчение оттого, что Антуан наконец снимает маску.
— Скажи мне, Жиз, оставишь ты меня одного теперь, когда тебе всё известно? Неужели ты всё-таки вернёшься туда?
Не отвечая, она тихо смотрит прямо перед собой блестящими, неподвижными глазами. На её круглом лице не дрогнула ни одна чёрточка, но между бровей образуется и исчезает, снова появляется и опять стирается маленькая морщинка — единственный знак происходящей в ней внутренней борьбы. Первым чувством, овладевшим ею, была нежность: этот призыв взволновал её. Она никогда не думала, что может явиться поддержкой для кого-либо, тем более для Антуана, который сам был всегда опорой семьи.
Но нет! Она чует западню, она хорошо понимает, почему он стремится удержать её в Париже. И всё её существо восстаёт против этого. Пребывание в Англии — единственная для неё возможность выполнить своё великое намерение, единственный смысл её существования! О, если бы она могла всё объяснить Антуану! Увы, это значило бы открыть тайну своего сердца, и открыть её именно тому сердцу, которое наименее подготовлено выслушать такую исповедь… Впоследствии, может быть… Письмом… Но не сейчас.
Её взгляд по-прежнему устремлён вдаль с выражением упорства, которое, как представляется Антуану, уже само по себе не предвещает ничего хорошего. И всё же он настаивает:
— Почему ты мне не отвечаешь?
Она вздрагивает, сохраняя упрямое выражение лица.
— Да нет же, Антуан, ты не прав! Теперь я больше чем когда-либо должна постараться скорее получить этот английский диплом. Мне придётся начать заботиться о себе гораздо раньше, чем я предполагала…
Антуан прерывает её сердитым движением.
Он удивлён, он подметил в выражении её сомкнутых губ, в её взгляде какую-то безысходную грусть и в то же время странный блеск, какое-то возбуждение, похожее на безумную надежду. В её чувствах для него нет места. Внезапная досада овладевает им, и он решительно поднимает голову. Досада, отчаяние? Отчаяние побеждает: горло его сжимается, на глазах слёзы. И на этот раз он даже не пытается удержать их или скрыть: может быть, они даже помогут ему одолеть её непонятное упорство…
Жиз действительно очень взволнована. Она никогда не видела Антуана плачущим, даже не представляла себе, что он может плакать. Она старается не смотреть на него. Ведь она чувствует к нему нежную и глубокую привязанность, всегда, всегда думает о нём с каким-то внутренним порывом, энтузиазмом. В течение трёх лет он был единственной её поддержкой, сильным, испытанным товарищем, чья близость стала единственным утешением её жизни. Зачем же теперь вместо восхищения и доверия он требует от неё чего-то другого? Почему она не может больше выказывать ему сестринские чувства?
А в передней раздаётся звонок. Антуан машинально прислушивается. Кто-то стукнул дверью; затем снова тишина.
Неподвижно, молча сидят они друг подле друга, и их мысли, такие несходные, всё мчатся и мчатся вперёд…
Наконец телефонный звонок. В передней раздаются шаги. Леон приоткрывает дверь.