Сумрак сгустился.
Вошёл Леон, чтобы закрыть ставни.
— Госпожа Эрнст пришла? — спросил Антуан, заглянув в листок.
— О, уже давно, сударь… Целая семья: мать, мальчик и старый папа.
— Хорошо, — бодро сказал Антуан, приподнимая портьеру.
IX
Действительно, к нему приблизился невысокий человек лет шестидесяти.
— Прошу вас, доктор, сначала примите меня: мне нужно сказать вам несколько слов.
Речь была тяжеловесная и несколько тягучая; манера держаться — скромная и полная достоинства.
Антуан плотно закрыл дверь и указал на стул.
— Моя фамилия — Эрнст… Доктор Филип, наверное, говорил вам… Благодарю вас… — пробормотал он, садясь.
Выражение лица было симпатичное. Глаза очень впалые, взгляд выразительный и грустный, но горячий, блестящий и молодой. Лицо, наоборот, казалось совсем старческим: усталое, измождённое, мясистое и вместе с тем высохшее, все в мелких провалах и бугорках, без единого ровного места; казалось, кто-то измял, точно глину, истыкал пальцами лоб, щёки, подбородок. Короткие и жёсткие тёмно-серые усы словно рассекли пополам лицо. Редкие бесцветные волосы черепа напоминали траву, какая растёт на дюнах.
Заметил ли он, что Антуан исподтишка рассматривал его?
— У нас такой вид, точно мы дед и бабка нашего мальчика, — грустно заметил он. — Мы очень поздно поженились. Я доцент университета и преподаю немецкий язык в лицее Карла Великого.
«Эрнст, — повторил про себя Антуан, — и этот акцент… Наверное, эльзасец».
— Не желая злоупотреблять вашим временем, доктор, я всё же полагаю, что, раз вы соглашаетесь заняться малышом, мне нужно кое-что сообщить вам совершенно конфиденциально… — Он поднял глаза, омрачённые какой-то тенью, и пояснил: — Я хочу сообщить вещи, неизвестные моей жене.
Антуан в знак согласия наклонил голову.
— Итак, — начал его собеседник, как бы призывая на помощь всё своё мужество. (Видно было, что он заранее обдумал то, что намеревался рассказать; он заговорил, устремив глаза куда-то вдаль, неторопливо, размеренно, как человек, привыкший много говорить.)
У Антуана создалось впечатление, что Эрнст предпочёл бы, чтобы на него не смотрели.
— В тысяча восемьсот девяносто шестом году, доктор, мне исполнился сорок один год, и я был преподавателем в Версале. — Внезапно его голос стал неуверенным. — Я был женихом, — сказал он как-то протяжно; эти три слова вышли у него удивительно звонкими, словно ноты арпеджио. — Он продолжал более твёрдым голосом: — При этом я был ярым сторонником капитана Дрейфуса. Вы слишком молоды, доктор, и не переживали в своё время этой драмы совести… (Он произнёс «трам-мы», с какой-то хриплой и несколько торжественной интонацией.) Но вы хорошо знаете, что в те времена трудно было состоять на государственной службе и быть в то же время воинствующим дрейфусаром. — Тут он прибавил: — Я принадлежал к тем, кто не боялся скомпрометировать себя. — Тон его был сдержанный, без всякой бравады, но достаточно твёрдый, чтобы Антуан мог догадаться, как велики были пятнадцать лет назад неосторожность, энергия и вера этого спокойного старика с выпуклым лбом, упрямым подбородком и глазами, до сих пор ещё полными тёмного блеска.
— Всё это, — продолжал г‑н Эрнст, — я говорю вам для того, чтобы вы поняли, почему в начале девяносто шестого — девяносто седьмого учебного года я оказался в изгнании преподавателем Алжирского лицея. Что же касается моей женитьбы, — прошептал он мягко, — то у брата моей невесты, её единственного близкого родственника, морского офицера, — правда, торгового флота, но это всё равно, — убеждения были противоположные, и наша помолвка расстроилась.
Видно было, что он старается беспристрастно излагать факты. Голос его зазвучал глуше:
— Через четыре месяца после приезда в Африку я заметил, что… я болен. — Тут его голос опять дрогнул, но он быстро овладел собой. — Не надо бояться слов: у меня оказался сифилис.
«Вот оно что, — подумал Антуан. — Малыш… понимаю…»
— Я сейчас же обратился к нескольким профессорам Алжирского медицинского факультета и по их совету доверил своё лечение лучшему из тамошних специалистов. — Он поколебался, прежде чем назвать имя. — Некий доктор Лор; с его работами вы, может быть, знакомы? — спросил он, не глядя на Антуана. — Болезнь была захвачена в самом начале, при появлении первых признаков. Я человек, способный точно выполнять все врачебные предписания. Даже самые суровые. Я делал всё, что требовалось. Когда меня снова вызвали в Париж — через четыре года, после того как дело Дрейфуса заглохло, — доктор Лор категорически заявил мне, что уже в течение целого года считает меня совершенно здоровым. Я поверил ему. И действительно, впоследствии не наблюдалось ничего особенного, ни малейшей угрозы рецидива.