— Это не трудно, — сказал Антуан, вынимая записную книжку, — завтра я под каким-нибудь предлогом зайду на кухню.
Пока Клотильда объясняла, Адриенна меняла Антуану тарелки, придвигала ему хлебницу, словом, по привычке старалась всячески услужить.
Она не проронила ещё ни слова. Но теперь обратилась к нему неуверенным тоном:
— А скажите, господин Антуан, это… это… очень опасно?
«Опухоль, которая так быстро увеличивается… — подумал Антуан. — Рискнуть на операцию в таком возрасте!» С беспощадной точностью представил он себе, что могло произойти в дальнейшем: чудовищное разрастание опухоли, повреждения, которые она причинит, постепенное удушение прочих органов… Ещё хуже: ужасное медленное разложение — участь стольких больных, превращающихся в полутрупы…
Подняв брови и недовольно выпятив губу, он малодушно старался укрыться от этого боязливого взгляда, которому не сумел бы солгать. Он оттолкнул тарелку и неопределённо повёл рукой. К счастью, толстая Клотильда, которая не могла выносить молчания, не нарушая его, уже ответила вместо Антуана:
— Да разве можно что-нибудь сказать заранее? Господину Антуану надо сперва поглядеть. Я только одно знаю: мужа моего покойного мать померла от простуды, а у неё перед тем пятнадцать лет живот был весь раздут!
XI
Через четверть часа Антуан подходил к дому номер тридцать семь-бис на улице Вернейль.
Старые строения окружали тёмный дворик. Квартира номер три оказалась на седьмом этаже у входа в коридор, где воняло газом.
Робер открыл ему дверь, держа в руках лампу.
— Как твой брат?
— Выздоровел!
Лампа освещала взгляд мальчика, прямой, весёлый, немного жёсткий, не по годам зрелый взгляд, и всё его лицо, напряжённое от рано развившейся энергии.
Антуан улыбнулся.
— А ну, посмотрим!
И, взяв у него лампу, приподнял её, чтобы оглядеться.
Посреди комнаты стоял круглый стол, покрытый клеёнкой. Робер, по-видимому, писал: большая конторская книга лежала между откупоренной бутылкой чернил и стопкой тарелок, на которой красовались ломоть хлеба и два яблока, образуя скромный натюрморт. Комната была чисто прибрана и казалась почти комфортабельной. В ней было тепло. На маленькой плитке перед камином мурлыкал чайник.
Антуан подошёл к высокой кровати красного дерева, стоявшей в глубине комнаты.
— Ты спал?
— Нет.
Больной, который, видимо, только что проснулся, привскочил, опираясь на здоровый локоть, и таращил глаза, улыбаясь без малейшей робости.
Пульс был нормальный. Антуан положил на ночной столик захваченную им с собой коробку с марлей и начал развязывать бинты.
— Что это у тебя кипит на печке?
— Вода. — Робер засмеялся. — Мы собирались заварить липовый цвет, который дала мне привратница. — Тут он лукаво подмигнул. — Хотите? С сахаром? О, попробуйте! Скажите «да»!
— Нет, нет, благодарю, — весело сказал Антуан. — Но мне нужна кипячёная вода, чтобы промыть рану. Налей-ка в чистую тарелку. Отлично. Теперь мы подождём, пока она остынет.
Он сел и посмотрел на мальчиков, которые улыбались ему, как старому другу. Он подумал: «На вид честные ребята. Но кто может поручиться?»
Он повернулся к старшему:
— А как это случилось, что вы, в таком ещё возрасте, юные, живёте тут совсем одни?
Ответом был неопределённый жест, движение бровей, как бы говорившее: «Ничего не поделаешь!»
— Где ваши родители?
— О, родители… — заметил Робер таким тоном, точно это была давнишняя история. — Мы прежде жили с тёткой. — Он задумался и указал пальцем на большую кровать. — А потом она померла ночью, десятого августа, вот уже больше года. Было здорово трудно, правда, Лулу? К счастью, мы в дружбе с консьержкой; она ничего не сказала хозяину, мы и остались.
— А квартирная плата?
— Вносится.
— Кем?
— Да нами.
— А деньги откуда?
— Зарабатываем, как же иначе. То есть я зарабатываю. А что касается его, так тут-то и загвоздка. Ему нужно подыскать что-нибудь другое. Он служит у Бро, знаете, на улице Гренель? Мальчиком на посылках. Сорок франков в месяц на своём питании. Это ведь не деньги, правда? Подумайте, одних подмёток сколько износишь!
Он замолчал и с любопытством наклонился, так как Антуан только что снял компресс. Гноя в нарыве скопилось очень немного; опухоль на руке спала, и, в общем, рана имела вполне приличный вид.
— А ты? — спросил Антуан, смачивая новый компресс.