Ж. Рюмель, священнослужитель».
Господин Тибо по-прежнему лежал с закрытыми глазами, только бородка его нервически дёрнулась: болезнь сломила старика, и он легко приходил в состояние умиления.
— Прекрасное письмо, господин Шаль, — проговорил он, поборов минутную взволнованность. — Как по-вашему, не предать ли его гласности, поместив в «Бюллетене» в будущем году? Пожалуйста, напомните мне об этом в своё время. Дальше?
— Министерство внутренних дел. Управление исправительными заведениями.
— Так, так…
— Да нет, это просто отпечатанный проспект, формуляр… Разглагольствования.
Сестра Селина приоткрыла дверь. Г‑н Тибо буркнул:
— Дайте нам кончить.
Сестра промолчала в ответ. Только подбросила полено в камин; в комнате больного она постоянно поддерживала огонь, чтобы перебить специфический запах, который с брезгливой гримасой называла про себя «больничным душком», и удалилась.
— Дальше, господин Шаль!
— Французская Академия. Заседание двадцать седьмого…
— Громче. А дальше?
— Главный комитет приходских благотворительных заведений. Ноябрь, заседание двадцать третьего и тридцатого. Декабрь…
— Пошлите записку аббату Бофремону и извинитесь, что двадцать третьего я не мог присутствовать… А также и тридцатого… — добавил он не очень уверенно. — Декабрьскую дату занесите в календарь… Дальше?
— Всё, господин Тибо. Остальное так, мелочь… Пожертвование в фонд приходского попечительства… Визитные карточки… За вчерашний день расписались в книге визитёров: преподобный отец Нюссэ. Господин Людовик Руа, секретарь журнала «Ревю де Дё Монд». Генерал Кериган… Нынче утром вице-председатель сената присылал справиться о вашем здоровье… Потом циркуляры… Церковная благотворительность… Газеты…
Дверь распахнула чья-то властная рука. На пороге появилась сестра Селина, она несла в тазике горячую припарку.
Господин Шаль, скромно потупив глаза, вышел на цыпочках, стараясь ступать как можно осторожнее, чтобы не скрипнули ботинки.
Монахиня уже откинула одеяло. Последние два дня она неизвестно почему пристрастилась к этим припаркам. И в самом деле они ослабляли боль, однако не производили на вяло функционирующие органы того действия, на какое она рассчитывала. Более того, пришлось снова прибегать к помощи зонда, хотя г‑н Тибо питал к этой процедуре неодолимое отвращение.
После зондажа больному стало полегче. Но все эти манипуляции совсем его доконали. Пробило половину четвёртого. Конец дня не сулил ничего доброго. Начинало слабеть действие морфия. До промывания, которое делали только в пять, оставалось ещё больше часа. Желая развлечь больного, монахиня по собственному почину кликнула г‑на Шаля.
Господин Шаль, до смешного маленький, скромно проследовал в свой уголок к оконной нише.
Его одолевали заботы. Только что в коридоре он встретил толстуху Клотильду, и она шепнула ему на ухо: «А уж как наш хозяин за последнюю неделю изменился, ужас!» И так как Шаль испуганно уставился на неё, она пояснила, положив свою здоровенную лапищу ему на плечо: «Поверьте мне, господин Шаль, от этой хвори пощады ждать не приходится!»
Господин Тибо не шевелился, дышал он с присвистом и чуть постанывал, скорее по привычке, потому что боли ещё его не мучили: лёжа неподвижно, он даже испытывал приятную расслабленность. Тем не менее, боясь, что боль снова вернётся, он решил поспать. Но стесняло присутствие секретаря.
Он поднял одно веко и бросил в сторону окна жалостный взгляд:
— Не теряйте времени, господин Шаль, не ждите зря. Вряд ли я смогу сегодня работать. Взгляните сами… — Он попытался было поднять руку: — Я человек конченый.
Шаль даже не подумал притвориться.
— Как? Уже? — тревожно воскликнул он.
Господин Тибо удивлённо повернул в его сторону голову. Между полусомкнутыми ресницами вспыхнул насмешливый огонёк:
— Разве вы сами не видите, что с каждым днём силы мои уходят? — вздохнул он. — К чему же обольщаться? Если приходится умирать, то уж скорее бы.
— Умирать? — повторил Шаль, складывая руки.
В глубине души г‑н Тибо наслаждался этой сценой.