— Да, умирать! — бросил он грозно. Потом вдруг открыл оба глаза и снова смежил веки.
Окаменев от страха, Шаль не отрываясь смотрел на это отёкшее, безучастное лицо, уже мертвенное лицо. Значит, Клотильда была права? А что же станется с ним?.. Он как бы воочию увидел, что предуготовит ему старость: нищету.
Как всегда, когда он старался собрать всё своё мужество, его начала бить дрожь, и он бесшумно соскользнул со стула.
— Приходит, друг мой, такая година, когда начинаешь желать только одного — покоя, — пробормотал Тибо, уже наполовину сморенный сном. — Христианин не должен страшиться смерти.
Прикрыв глаза, он вслушивался, как замирает эхо этих слов в его мозгу. И вздрогнул от неожиданности, когда совсем рядом с постелью вдруг прозвучал голос Шаля.
— Верно, верно! Не надо бояться смерти! — сказал секретарь и сам испугался своей дерзости. — Вот я, меня лично смерть мамаши… — пробормотал он и замолк, словно задохнувшись…
Говорил он с трудом, мешали искусственные челюсти, потому что носил он их ещё совсем недавно, выиграв на конкурсе ребусников, организованном Зубоврачебным институтом Юга, специальностью коего было лечение зубов по переписке и заочное изготовление протезов для пациентов, приславших слепки. Впрочем, г‑н Шаль был вполне доволен своими новыми челюстями, правда их приходилось снимать во время еды или во время продолжительной беседы. Зато он достиг известной ловкости в выталкивании языком протезов и, делая вид, что сморкается, подхватывал их носовым платком. Так поступил он и сейчас.
Освободившись от бремени, он начал с новыми силами:
— Так вот, меня смерть мамы не пугает. Чего же тут пугаться? У нас дома тишь и гладь теперь, когда она в богадельне и даже в детство впала, что, впрочем, тоже имеет свою прелесть.
Он снова запнулся. Поискал удобной формулы перехода.
— Я сказал «мы» потому, что живу я не один. Может, вы слышали, сударь? Со мной осталась Алина… Алина, бывшая мамина прислуга… И её племянница, маленькая Дедетта, её ещё господин Антуан оперировал в ту страшную ночь… Да, да, — добавил он с улыбкой, и улыбка эта вдруг выразила какую-то непередаваемую нежность, — малышка живёт с нами, даже меня дядей Жюлем по привычке называет… Смешно, ей богу, никакой я ей не дядя… — Улыбка погасла, лицо омрачилось, и вдруг он сказал, словно отрубил: — А знаете, сколько стоит троих прокормить?
С несвойственной ему бесцеремонностью он пододвинулся ещё ближе к кровати с таким видом, будто ему необходимо было сообщить нечто крайне важное; но старательно избегал глядеть на патрона. А тот, захваченный врасплох, сквозь не плотно прикрытые веки тоже приглядывался к своему секретарю. За этими внешне суматошными словами, которые, казалось, вьются вокруг некоего потаённого замысла, больной чувствовал что-то необычное, тревожащее, отгонявшее желание спать.
Вдруг г‑н Шаль отпрянул и начал ходить взад и вперёд по спальне. Подмётки скрипели при каждом шаге, но теперь ему было не до того.
Он снова заговорил, заговорил с горечью.
— Впрочем, и моя собственная смерть меня не пугает! В конце концов, все мы в руце божией… Но зато жизнь! Ох, жизнь меня пугает, жизнь! Старость пугает! — Он повернулся на каблуках и вопросительно пробормотал: — А?.. Что? — И снова зачастил: — Сэкономил я десять тысяч франков. Отнёс их в один прекрасный день в «Преклонные годы». Вот вам, держите, говорю, десять тысяч и в придачу матушку! Такая у них плата. Разве это дело?.. Так оно, конечно, спокойнее, но ведь как-никак десять тысяч! Все ухнули… А Дедетта? Больше ждать денег неоткуда. Нет ничего. (Вернее, хуже, чем ничего, потому что Алина уже дала мне в долг две тысячи франков. Своих личных. На расходы. На жизнь…) Давайте-ка прикинем: четыреста франков получаю я здесь ежемесячно, это тоже, конечно, не бог весть что. Нас ведь трое. А девочке и то нужно и другое. Она учится на мастерицу, не зарабатывает, за неё ещё платить приходится… Короче, поверьте на слово, сударь, каждое су на счёту. Возьмите газету, и на той экономим: читаем старые, которые порядочные люди выбрасывают… — Голос его дрогнул. — Вот я о старых газетах заговорил, вы уж простите, если я себя в ваших глазах опозорил. Но разве это дело, и это-то после двадцати веков христианства, после всего, что наговорили о цивилизации…
Господин Тибо слабо пошевелил кистью руки.
Шаль по-прежнему не осмеливался смотреть в сторону кровати. Он продолжал:
— Не будь у меня этих четырехсот франков, что бы с нами сталось? — Он шагнул к окну и задрал голову, словно надеясь услышать небесные голоса. — Хоть бы наследство получить, что ли! — воскликнул он таким тоном, будто его только что осенило. Но он тут же нахмурил брови. — Бог нам судия! На четыре тысячи восемьсот в год не проживёшь, особенно втроём. А небольшой капиталец, чтобы с него проценты получать, вот что господь нам послал бы, если, конечно, он справедлив! Да, сударь, он, господь то есть, пошлёт нам маленький капиталец…