Он вынул из кармана носовой платок и утёр лоб с таким видом, будто речь стоила ему нечеловеческих усилий.
— Только одно и слышишь, — уповайте, уповайте! К примеру, священнослужители из церкви святого Роха: «Уповайте, ваш покровитель вас не оставит». Насчёт покровителя, — верно, есть, признаю, у меня покровитель есть, а вот насчёт того, чтобы уповать, я бы и уповал. Но сперва надо наследство получить… маленький капиталец…
Он остановился возле постели, но по-прежнему избегал смотреть на больного.
— Уповать, — пробормотал он, — легче было бы уповать, сударь, если бы была уверенность…
Мало-помалу его взгляд, подобно переставшей дичиться птичке, подпорхнул к больному; быстрым взмахом крыла почти коснулся его лица, потом, вернувшись, опустился на смежённые веки, на застывший лоб, снова взмыл вверх, снова опустился и, наконец, застыл окончательно, будто попался в западню. День клонился к закату. Открыв наконец глаза, г‑н Тибо перехватил в полумраке взгляд Шаля, прикованный к его лицу.
Взгляд этот, как удар, вывел больного из оцепенения. Уже давно г‑н Тибо решил, что прямой его долг обеспечить будущее своего секретаря, и указал в своих посмертных распоряжениях точную сумму, отказанную Шалю. Но до вскрытия завещания заинтересованное лицо не должно ни о чём подозревать — вот что важно. Г‑н Тибо полагал, что досконально изучил человеческую натуру, и не доверял никому. Он считал, что, если Шаль проведает об этом пункте завещания, он, того и гляди, станет работать спустя рукава; а ведь г‑н Тибо льстил себя мыслью, что вознаграждает как раз пунктуального исполнителя.
— Думаю, что я вас понял, господин Шаль, — кротко произнёс он.
Щёки Шаля зарделись, и он отвёл глаза.
Господин Тибо заговорил не сразу, он размышлял:
— Но, — как бы выразиться попонятнее? — не будет ли большим проявлением мужества отказать в такой просьбе, как ваша, во имя твёрдых принципов, чем уступить, будучи застигнутым врасплох, в минуту ослепления, из-за ложно понимаемого милосердия… по слабости, в конце концов.
Шаль кивками головы подтверждал правоту этих слов. Ораторские приёмы г‑на Тибо всегда действовали на Шаля, он так давно привык воспринимать соображения патрона, как свои собственные, что и сейчас сдался без спора. Только потом он сообразил, что одобряя речи г‑на Тибо, он тем самым обрёк на неудачу свой демарш. Но Шаль тут же смирился с этой мыслью. Привык смиряться. Разве в своих молитвах не обращался он к всевышнему с весьма законными просьбами, но и они тоже ни разу не были удовлетворены? Однако не роптал же он из-за этого на провидение. Г‑н Тибо в его глазах обладал точно такой же высшей, недоступной простому смертному мудростью, и он склонился перед ней раз и навсегда.
В своей решимости одобрять и молчать он даже собрался надеть протезы. И сунул руку в карман. Лицо его побагровело. Челюстей в кармане не оказалось.
— Надеюсь, вы согласитесь со мной, господин Шаль, — не повышая голоса продолжал больной, — что вы по доброй воле стали жертвой шантажа, вручив свою лепту, накопленную неустанными трудами, в распоряжение убежища для престарелых… светского и весьма подозрительного во всех отношениях. А ведь мы легко могли бы вам подыскать какую-нибудь приходскую богадельню, где человека содержат бесплатно, конечно, при условии, если у него нет средств и ему покровительствует лицо уважаемое… И если я отведу вам в своём завещании то место, на которое вы, видимо, рассчитываете, кто поручится, что, когда меня не станет, вы не попадёте в сети какого-нибудь пройдохи и он не оберёт вас до последнего моего сантима?!
Господин Шаль уже не слушал. Он вдруг вспомнил, что вынимал платок: значит, протезы упали на ковёр. Он представил себе в чужих руках этот интимнейший предмет, возможно, даже не слишком благоуханный, разоблачительный… Вытянув шею, он таращил глаза, шарил взглядом под столами и стульями и даже припрыгивал на месте, как вспугнутая птица.
Господин Тибо заметил его манёвры, и на сей раз его разобрала жалость. «А не увеличить ли ему сумму?» — подумал он.
Решив рассеять тревогу секретаря, он добродушно продолжал:
— Да, впрочем, господин Шаль, не впадаем ли мы в ошибку, смешивая порой бедность с нуждой? Конечно, нужда вещь опасная, она плохой советчик. Но бедность?.. Не является ли она порой некоей формой… замаскированной, конечно… благоволенья божьего?