Монахиня простодушно заметила:
— Вы ведь в ту субботу причащались, значит, вы свои счёты с господом богом уже свели.
Тибо не ответил. На висках его заблестели капли пота, нижняя челюсть затряслась. Промывание начинало действовать. Страх тоже.
— Утку, — выдохнул он.
Минуту спустя, между двумя глубокими вздохами, между двумя стонами, он кинул на монахиню мстительный взгляд и буркнул:
— Я слабею с каждым днём… я должен повидаться с аббатом!
Монахиня грела в тазике воду и не заметила, что больной растерянно следит за выражением её лица.
— Как вам угодно, — уклончиво произнесла она. Положила грелку и пальцем проверила, горяча ли вода в тазике. Потом, не подымая глаз, пробормотала что-то про себя.
Господин Тибо напряг слух: «Лишние предосторожности никогда не…»
Он уронил голову на грудь и стиснул зубы.
Как только его вымыли, сменили бельё, уложили на чистые простыни, снова ему оставалось только одно — страдать.
Сестра Селина уселась и опять взялась за свои чётки. Верхний свет она потушила; спальню освещала только невысокая лампа. Ничто не отвлекало больного не так даже от его тоскливого страха, как от невралгических болей, которые становились всё злее, пробегали теперь по бёдрам, расходились во всех направлениях, а затем словно резким ударом ножа вонзались в какую-нибудь одну определённую точку — в поясницу, в коленные чашечки, в лодыжки. В короткие минуты облегчения, когда боль, не уходя совсем, всё же становилась глуше, — не давая настоящей передышки из-за послеоперационного воспаления швов, Оскар Тибо открывал глаза, глядел прямо перед собой, и мысль его, ничем не замутнённая, билась всё в том же круге: «Что они все думают? Можно ли быть в опасности и не отдавать себе в этом отчёта? Как узнать?»
Монахиня, увидев, что боли усиливаются, решила не ждать ночи и впрыснуть ему немедленно половинную дозу морфия.
А он и не заметил, как она вышла. Только когда он понял, что остался один, безоружный против злых сил, которые витали в этой тихой и почти тёмной спальне, его охватил страх. Он хотел кликнуть сестру, но начался новый приступ яростной боли. Он схватил колокольчик и, не помня себя, зазвонил.
На его зов прибежала Адриенна.
Он не мог вымолвить ни слова. Судорожно сцепив челюсти, он невнятно рычал. Потом решил было приподняться, но от резкого усилия боль вцепилась в бока. Со стоном он упал на подушку.
— Что же, так мне и умирать? — наконец удалось ему крикнуть. — Сестру! Бегите за аббатом! Нет, сначала позовите Антуана. Скорее!
Но девушка, окаменев от страха, не двигалась с места, только смотрела на старика широко открытыми глазами, и взгляд её окончательно сразил больного.
— Что же вы стоите! Приведите господина Антуана. Немедленно.
Вернулась сестра с полным шприцем. Она не могла взять в толк, что стряслось. Мимо неё промчалась из спальни горничная. Г‑н Тибо, откинувшись на подушку, расплачивался жесточайшими болями за минутную вспышку волнения. Поза была как раз подходящая, чтобы сделать укол.
— Не шевелитесь, — скомандовала сестра, обнажая ему предплечье, и с размаху всадила в руку иглу.
Антуана, собравшегося уходить, Адриенна перехватила у ворот.
Он быстро поднялся по лестнице.
Когда он вошёл в спальню, г‑н Тибо повернул голову в его сторону. Поддавшись боязни, он вытребовал к себе Антуана, не слишком надеясь, что его желание будет исполнено, и теперь присутствие сына уже само по себе было облегчением. Он машинально пробормотал:
— Ах, это ты?
Благодетельные последствия морфия начали сказываться. Под спину ему подсунули две подушки, руки уложили вдоль тела, и он теперь вдыхал эфир, которым сестра чуть смочила носовой платок. В раскрытом вороте ночной сорочки Антуан увидел обглоданную болезнью шею, между двух натянутых, как верёвки, сухожилий торчал кадык. Трясущаяся челюсть ещё сильнее подчёркивала угрюмую мертвенность лба; было что-то слоновое в этом массивном черепе, в этих широких, плоских висках, в этих ушах.
— Ну как, Отец? — спросил Антуан.
Оскар Тибо не ответил, он пристально в течение нескольких минут вглядывался в лицо сына, потом прикрыл глаза. Ему хотелось крикнуть: «Скажи мне правду! Неужели вы меня обманываете? Неужели всё кончено, ну скажи? Говори! Спаси меня, Антуан!» Но удержался из-за растущей робости перед сыном, а также из суеверного опасения, что, если он облечёт свои страхи в слова и произнесёт их вслух, они приобретут неоспоримую реальность.
Глаза Антуана и монахини встретились, и она взглядом показала на стол. Антуан заметил лежавший там градусник. Он подошёл и увидел: 38,9°. Этот внезапный скачок его удивил, до сих пор болезнь почти не давала температуры. Он снова подошёл к постели и взял отца за запястье, но сделал это с единственной целью успокоить больного.