— Зондаж мы делали в три часа, — уточнила сестра Селина.
— …А потом сжимает вот здесь… давит…
Антуан утвердительно кивнул.
— Любопытный факт, — обратился он к монахине (на сей раз он и сам не знал, что выдумает). — Мне вспоминаются кое-какие наблюдения в связи… в связи с чередованием лекарств. Так при кожных болезнях смена лекарств даёт совершенно неожиданные результаты. Возможно, мы с Теривье и ошиблись, назначив длительный курс вливания этой новой сыворотки… номер семнадцать.
— Конечно, ошиблись! — авторитетно подтвердил г‑н Тибо.
Антуан добродушно прервал его:
— Но это твоя вина, Отец! Слишком уж ты торопишься выздороветь. Вот мы и пошли у тебя на поводу. — И тут же самым серьёзным тоном спросил сестру: — А куда вы положили ампулы, которые я принёс позавчера… «Д-девяносто два»?
Сестра неловко повела рукой; не то что ей было так уж неприятно дурачить больного, ей просто трудно было упомнить все эти «сыворотки», которые Антуан изобретал по мере надобности.
— Будьте добры сейчас же сделать впрыскивание «Д-девяносто два», да, да, прежде чем кончится действие номера семнадцатого. Я хочу понаблюдать, какой эффект они дадут, попав в кровь одновременно.
От глаз г‑на Тибо не скрылось замешательство сиделки. Но Антуан перехватил его инквизиторский взгляд и поспешил добавить, желая уничтожить даже тень сомнения:
— Предупреждаю, Отец, этот укол, безусловно, покажется тебе более болезненным. Сыворотка «Д-девяносто два» гуще всех прочих. Потерпи минутку… Или я очень ошибаюсь, или тебе нынче вечером будет много легче!
«Я совершенствуюсь с каждым днём», — похвалил себя Антуан. Не без чувства удовлетворения отметил он свой профессиональный успех. И к тому же в этой зловещей игре были свои трудности, каждый раз новые, был также и риск, привлекавший Антуана помимо его воли.
Сестра вернулась.
Господин Тибо готовился к предстоящей процедуре не без страха и пронзительно вскрикнул даже раньше, чем игла коснулась его руки.
— Ну, знаешь, хороша твоя сыворотка, нечего сказать, — проворчал он после укола. — До чего густая, прямо ужас! Словно огонь под кожей прошёл! А пахнет-то как, слышишь? Та, прежняя, была хоть без запаха!
Антуан сел. Он ничего не ответил. Между первым и вторым впрыскиванием не было и не могло быть никакого различия: две совершенно одинаковые ампулы, та же самая игла, та же самая рука, лишь, так сказать, другая этикетка… Стоит только умело направить ум человека на ложный путь, как все его чувства сами начнут сразу же усердно работать в том же направлении. А мы-то ещё слепо доверяем этим жалким поводырям… И эта ребяческая потребность до последнего дыхания низкопоклонствовать перед разумом! Даже для больного самое страшное не понимать. Достаточно дать тому или иному явлению точное название, найти ему благовидное объяснение, стоит только нашему бедному мозгу попытаться по видимости логично связать две идеи… «Разум, разум, — думал Антуан, — и всё-таки он единственная незыблемая точка среди шквала. Не будь разума, что бы с нами сталось?»
Господин Тибо снова закрыл глаза.
Антуан махнул сестре Селине, чтобы она удалилась (они уже заметили, что, когда находятся вдвоём у постели больного, он легче раздражается).
Хотя Антуан видел отца каждый день, сегодня он отметил резкие перемены, происшедшие с ним. Кожа была прозрачно-желтоватая, блестела, как полированная, а это дурной знак. Отёчность увеличилась, под глазами набрякли мешки. Нос, напротив, туго обтянуло кожей, и стал ясно виден хрящ, что странно меняло выражение лица.
Больной шевельнулся.
Мало-помалу лицо его оживилось. У него уже не было обычного хмурого вида. Он то и дело подымал ресницы, и сквозь них поблёскивал яркий, расширенный зрачок.
«Двойная доза начинает действовать, — подумал Антуан, — сейчас на него найдёт стих красноречия».
И впрямь, г‑н Тибо ощущал некую разрядку: потребность отдохнуть, тем более восхитительную, что он не чувствовал ни боли, ни сопровождавшей её усталости. Однако он не перестал думать о смерти, но так как перестал верить в неё, ему хотелось, даже приятно было поговорить на эту тему. Сказывалось возбуждающее действие морфия, и больной не устоял перед искушением разыграть для самого себя, а также и для сына, спектакль назидательного прощания с жизнью.
— Ты меня слушаешь, Антуан? — вдруг спросил он. Спросил торжественным тоном. И потом без всяких предисловий: — В завещании, которое ты найдёшь после моей смерти… (Чуть заметная пауза, так делает придыхание актёр, ожидающий ответной реплики.)
— Ну, Отец, — благодушно перебил его Антуан. — Я не думал, что ты так уж торопишься умирать! — Он рассмеялся. — Как раз наоборот, я только что говорил, что тебе не терпится выздороветь!