И оба дуэтом подхватили припев:
— Пока он поёт, — шепнула сестра, — он ни на что не жалуется.
Антуан вышел с тяжёлым сердцем.
Когда он проходил мимо каморки консьержа, его окликнули: почтальон принёс несколько писем. Антуан рассеянно взял корреспонденцию. Мыслями он был там, наверху.
Он сам дивился тому, какие чувства возбуждал в нём сейчас больной. Когда годом раньше стало ясно, что Оскар Тибо обречён, Антуан, считавший, что никогда не испытывал в отношении его горячих чувств, вдруг обнаружил в своей душе любовь к отцу, даже бесспорную, озадачивавшую и, как ему самому казалось, совсем недавнего происхождения; и вместе с тем она походила на очень давнюю нежность, только она ожила перед лицом непоправимого. И чувство это ещё усугублялось привязанностью врача, который долгие месяцы выхаживает своего уже обречённого пациента, один лишь знает, что ему уже вынесен приговор и надо поэтому как можно незаметнее подвести его к концу.
Антуан уже сделал несколько шагов по тротуару, как вдруг взгляд его упал на конверт, — он так и держал письма в руке.
Он остановился как вкопанный:
Господину Жаку Тибо, 4-бис, Университетская улица.
Ещё до сих пор приходил время от времени на имя Жака каталог или проспект от книготорговца. Но письмо! Этот голубенький конверт, этот мужской, — а может, женский? — почерк, беглый, вытянутый, какой-то высокомерный. Антуан повернул к дому. Надо сначала всё обдумать. Он прошёл к себе в кабинет. Но не сел, решительным движением распечатал конверт. С первых же строчек он почувствовал, что его как будто подхватило.
1-бис, площадь Пантеона,
25 ноября 1913 года
Милостивый государь!
Я прочёл Вашу новеллу…
«Какую новеллу? Неужели Жак пишет?» И тут же уверенность: «Жив!» Строчки плясали перед глазами. Антуан лихорадочно поискал взглядом подпись: Жаликур.
Я прочёл Вашу новеллу с живейшим интересом. Впрочем, Вы, очевидно, догадываетесь, что старому воспитаннику нашей alma mater, каким являюсь я, трудно принять безоговорочно…
«Ага! Жаликур! Вальдье де Жаликур. Профессор. Академик!» Антуан отлично знал это имя, в его библиотеке даже было две-три книжки Жаликура.
Впрочем, Вы, очевидно, догадываетесь, что старому воспитаннику нашей alma mater, каким являюсь я, трудно принять безоговорочно Вашу манеру как романиста, что противоречит и моему классическому образованию, и, вообще говоря, личным моим вкусам. Поэтому я не могу со спокойной совестью подписаться ни под формой, ни под содержанием. Однако должен признать, что эти страницы, даже там, где они граничат с преувеличениями, написаны рукой поэта и психолога. Читая Вас, я то и дело вспоминал, как ответил один мой друг, маститый музыкант, молодому революционному композитору (возможно, он из ваших), который показал ему свой опус, смелый до головокружения: «Унесите скорее прочь всё это, сударь, а то, чего доброго, кончится тем, что оно придётся мне по вкусу».
Антуан почувствовал, что у него дрожат ноги. Он сел. Он не сводил глаз с развёрнутого листка, лежавшего перед ним на письменном столе. В сущности, тот факт, что Жак жив, не так уж его удивил: лично он не видел, какие причины могли бы толкнуть брата на самоубийство. Одно лишь прикосновение к этому письму сразу пробудило в нём охотничий инстинкт, и сразу в нём снова проснулся нюх ищейки, тот самый нюх, что тремя годами раньше месяцы и месяцы водил его во все концы по следу пропавшего, и его охватила такая любовь к брату, такая огромная, до потери дыхания, потребность увидеть его, что он сидел как пришибленный. Очень часто в последние дни, даже хотя бы нынче утром, он, стиснув зубы, боролся против чувства горечи, охватывавшей его при мысли, что ему одному приходится присутствовать при агонии старика отца. Так тяжело было это бремя, что невольно в душу закрадывалась злоба на брата, убежавшего из дома, покинувшего свой пост в такую минуту. Но это письмо!
Мелькнула надежда: найти Жака, рассказать ему всё, вызвать его сюда! Не быть больше одному!
Он снова взялся за письмо: 1-бис, площадь Пантеона… Жаликур…
Быстрый взгляд на стенные часы, ещё взгляд в свою записную книжку.
«Чудесно. Нынче вечером ещё три визита. Один в четыре тридцать на улицу Сакс, этот пропустить нельзя, случай неотложный. Затем подозрение на скарлатину, улица д’Артуа: случай тоже очень серьёзный, но о точном времени визита не договаривались. Третий — больная поправляется, можно повременить. — Он поднялся. — Первым делом на улицу Сакс. А оттуда сразу же к Жаликуру».