— Соблаговолите передать мои наилучшие пожелания господину Тибо. И потом, дорогой мой, если вы узнаете что-нибудь, очень прошу вас, сообщите мне…
V
Ветер утих, моросило, светящиеся пятна фонарей расплывались в тумане. Предпринимать что-либо — слишком поздно.
Антуан мечтал об одном, — как можно раньше попасть домой.
На стоянке ни одного такси. Поэтому он прошёл пешком улицу Суфло, прижимая локтем к боку «Сестрёнку»; но с каждым шагом росло нетерпение, и скоро ему стало совсем невмоготу. На углу бульвара ярко освещённая вывеска «Пивная» сулила если не одиночество, то хоть немедленное пристанище, и это-то соблазнило Антуана.
В тамбуре он столкнулся с двумя безбородыми юнцами, которые, взявшись под ручку, чему-то смеялись, о чём-то болтали; о своих романах, конечно. Антуан прислушался: «Нет, старина, если человеческий ум способен усмотреть связь между этими двумя явлениями…» Антуан почувствовал себя в самой гуще Латинского квартала.
В нижнем этаже все столики были заняты, и, направляясь к лестнице, ведущей на антресоли, Антуан пробился сквозь облако тепловатого дыма. Второй этаж был отведён для игроков. Вокруг биллиарда слышался неумолчный смех, споры, возгласы: «Тринадцать! Четырнадцать! Пятнадцать!», «Кикс!», «Снова мимо!», «Эжен, стаканчик!», «Эжен, пива!». Весёлая болтовня контрапунктом прошивала холодный стук биллиардных шаров, похожий на стаккатто телеграфного ключа.
Каждая чёрточка любого из этих лиц дышала юностью: румяные щёки, окаймлённые пробивающейся бородкой, чистый взгляд под стёклами пенсне, щенячья неуклюжесть, живость, лирическая мягкость улыбки, открыто говорившая о счастье расцветать, надеяться на всё, просто существовать.
Петляя среди игроков, Антуан приглядывал себе местечко поукромнее. Кипение этой юности отвлекло его на миг от собственных забот, и, пожалуй, впервые он ощутил тяжесть своих тридцати лет.
«Тысяча девятьсот тринадцатый год… — думал он, — чудеснейший выводок… Куда здоровее и, пожалуй, ещё задорнее, чем наш, чем были в юности мы десять лет назад…»
Путешествовал Антуан мало и поэтому, можно сказать, никогда не думал о своей родине. А вот нынче вечером он испытывал совсем новое чувство и в отношении Франции, и в отношении будущего страны — чувство веры, гордости. Не без мимолётного оттенка грусти: ведь и Жак мог бы быть среди тех, кто воплощает все эти чаяния… Да и где-то он? Что делает в эту, скажем, минуту?
В дальнем конце зала несколько сдвинутых вместе столиков были свободны, — на них складывали верхнюю одежду. Антуан решил, что тут, за этой грудой пальто, за этими суконными укреплениями, ему будет совсем неплохо. Поблизости никого, только чуть в стороне какая-то мирная парочка: кавалер, совсем ещё юнец с трубкой в зубах, читал «Юманите», не обращая внимания на свою подружку, а та, потягивая тёплое молоко, развлекалась в одиночестве как могла, — то лощила ногти, то пересчитывала мелочь, то разглядывала в карманное зеркальце свои зубки, то искоса бросала взгляды на новых посетителей; на несколько минут её внимание привлёк этот уже пожилой, явно чем-то озабоченный студент, который, даже не сделав заказа, тут же погрузился в чтение.
Антуан действительно начал читать, но ему никак не удавалось сосредоточиться. Машинально он посчитал удары пульса — пульс оказался ускоренным, редко когда Антуан так плохо владел собой.
Впрочем, начало новеллы действительно сбивало с толку:
Разгар зноя. Запах сухой земли, пыль; дорога вьётся по откосу горы. Лошадиные подковы высекают из камня фонтаны искр. Сибилла едет впереди. На Сан-Пауло бьёт десять. Чётко вырисовывается на густой синеве изрезанная полоска берега. Лазурь и золото. Справа, до самого небосвода, Неаполитанский залив. Слева капля сгустившегося золота, рождённая золотом расплавленным, — остров Капри.
Неужели Жак в Италии?
Антуан нетерпеливо перескакивает через несколько страниц. Странный всё-таки стиль…
Его отец. Чувства Джузеппе к отцу. В закрытом наглухо уголке души сплошные заросли колючек, ожог. Годы и годы обожания, неосознаваемого, бешеного, упрямого. Все душевные порывы натыкаются на стену. Двадцать лет, прежде чем уступил ненависти. Двадцать лет, прежде чем понял, что надо было ненавидеть. Всем сердцем ненавидеть.
Антуан бросил читать, ему стало не по себе. Кто этот Джузеппе? Он снова вернулся к началу, постарался взять себя в руки.
В первых сценах описывалась поездка верхом двух молодых людей — этого самого Джузеппе, похожего на Жака, и Сибиллы, молоденькой девушки, очевидно, англичанки, так как она говорит: