Без друзей, сжавшийся в комочек, ушедший в созерцание внутреннего своего хаоса, бросаемый из стороны в сторону…
Одинокая жизнь Джузеппе в Риме или жизнь Жака где-то в чужом городе?
Выдавались такие вечера. В комнате духота. Падает из рук книга. Он задувает лампу. Молодой волк уходит в ночь. Рим Мессалины, гнусные кварталы, полные ловушек и приманок. Щёлочка подозрительного света под нагло опущенной шторой. Тьма, населённая тенями, тенями, предлагающими себя, стерегущими; похоть. Он скользит вдоль стен, каждая дверь — засада. Бежит ли он себя самого? Где утоление этой жажды? Он бродит часами во власти несовершённых безумств, бесчувственный ко всему, с пылающими глазами, с лихорадочно горящими ладонями, с пересохшей глоткой, он сам себе чужой, будто продал и тело своё и душу. Пот страха, пот вожделения. Он кружит, бродит по улочкам. Проходит мимо капканов, снова проходит вплотную мимо них. Часами. Часами.
Слишком поздно. За подозрительными шторами гаснут огни. Улицы пустеют. Один на один со своим демоном. Созревший для любого падения. Слишком поздно. Бессильный, иссушенный чисто головным желанием.
Ночь подходит к концу. Запоздалая чистота тишины, благоговейное одиночество рассвета. Слишком поздно.
Разбитый, неудовлетворённый, униженный, с чувством отвращения плетётся он к себе, бросается на кровать. Без угрызений. Обманут всеми. И когда встаёт мертвенная заря, он всё ещё ощущает во рту горечь оттого, что не посмел.
Почему эта страница так мучительно отозвалась в душе Антуана? Он не сомневался, что младший брат пережил многое, что были у него встречи, покрывшие его грязью, он готов сказать: «Тем хуже». И даже: «Тем лучше!» Однако же…
Он торопливо листает страницы. Читать всё подряд он не в состоянии, и он лишь приблизительно догадывается о ходе событий.
Вилла Пауэллов на берегу залива, неподалёку от палаццо Сереньо. Во время каникул Джузеппе и Сибилла живут по соседству. Ездят верхом, вечерами катаются на лодке…
На виллу Лунадоро Джузеппе приходил каждый день. Ни разу Сибилла не отказала ему во встрече. Загадка Сибиллы. Безрадостно кружит Джузеппе вокруг этой загадки.
Любовь Джузеппе только загромождает ход повествования, Антуана это злит.
Приходится, однако, проглядеть хотя бы частично довольно-таки длинную сцену, служащую продолжением рассказа о разрыве, вернее, видимости разрыва между молодыми людьми.
Шесть часов вечера. Приходит Джузеппе. Сибилла. В саду, опьянённом ароматами, бродит, как вино, скопившееся за день солнце. Джузеппе, словно сказочный принц, идёт между двух огненных стен по аллее цветущих гранатовых деревьев, зажжённых закатом. Сибилла. Сибилла. Никого. Окна закрыты, шторы спущены. Он останавливается. Вокруг, почти сводя его с ума, ласточки рассекают воздух свистящими полосами. Никого. Быть может, в беседке за домом? Он еле сдерживается, чтобы не побежать.
За углом виллы звуки рояля, как порыв ветра в лицо. Сибилла. Дверь в гостиную открыта. Что она играет? Раздирающие вздохи, жалобные вопросы, взлетающие над вечерней усладой. Почти человеческая интонация, чётко выговоренная и, однако, неуловимая фраза, и никогда не перевести её на язык людей. Он слушает, подходит ближе, заносит ногу на ступеньку крыльца. Сибилла ничего не слышит. Лицо её бесстыдно распахнуто. Биение век, напрягшиеся губы, вся — признание. Душа под этой маской, душа и любовь — они сами эта маска. Прозрачное одиночество, вырванная тайна, насилие, беглое объятие. Она играет. Завиток звуков спиралью свивается в это очарованное мгновение. Рыдание, тут же подавленное, скорбь, облегчившая себя, она взлетает и парит в воздухе, пока чудом не растворится в тишине, — так воздух поглощает скользящий полёт птицы.
Сибилла отрывает от клавиш руки. Рояль вибрирует, — если положить на его крышку ладонь, услышишь трепет живого сердца. Она думает, что одна. Поворачивает голову. Медлительность, ещё неведомое ему изящество. Вдруг…
Литература, литература! Весь этот отрывок, написанный короткими резкими мазками, раздражает.
Неужели Жак действительно был влюблён в Женни?
Воображение Антуана опережает ход рассказа. Он возвращается к новелле.
Наконец имя Умберто опять приковывает его взгляд. Короткая сцена в палаццо Сереньо как-то вечером, когда советник вместе со старшим сыном неожиданно нагрянули к обеду.
Огромная столовая. Три сводчатых окна, розовое небо, где дымится Везувий. Стены искусственного мрамора, зелёные пилястры поддерживают потолок, которому художник придал глубину свода.