Прижавшись лбом к вагонному окну, невнимательно глядя на этот чужой, навевающий тоску пейзаж, Антуан вдруг полнее ощутил свою беспомощность. Перед ним встали все трудности его предприятия, и он с тревогой думал, что бессонная ночь совсем выбила его из колеи.
Тем временем поезд подходил к Лозанне. Железнодорожные пути шли через пригород. Антуан смотрел на кубы ещё не открывших свои двери домов, опоясанных балконами, стоящих особняком друг от друга, словно небоскрёбы в миниатюре. Кто знает, а может быть, Жак проснулся как раз в эту минуту за такой вот ставней из светлой сосны?
Поезд остановился. По перрону гулял холодный ветер. Антуан вздрогнул. Пассажиры стремительно ринулись в подземный проход. Отяжелевший, несмотря на лихорадочное возбуждение, Антуан, впервые в жизни выпустив из-под своей власти и волю и разум, плёлся вслед за толпой, таща саквояж в руке, не зная, что будет делать через минуту. «Туалет. Ванная. Душевые». Может быть, горячая ванна, чтобы снять напряжение, холодный душ, чтобы себя подстегнуть? Побриться, сменить бельё? В сущности, это единственный шанс воскреснуть.
Мысль оказалась великолепной, — из этих водных процедур он вышел, как из волшебного источника: весь обновлённый. Он бросился к камере хранения багажа, оставил там свой саквояж и смело пустился вперёд, навстречу любым случайностям.
Хлестал дождь. Антуан вскочил в трамвай, идущий в центр города. Хотя было ещё только восемь, все магазины открылись; озабоченный, молчаливый люд в непромокаемых плащах и калошах уже загромождал тротуары, но каждый внимательно следил, чтобы не ступить ненароком на мостовую, хотя машин почти не было. «Трудолюбивый город, город без фантазии», — решил Антуан, вообще скорый на обобщения. Сверяясь с планом города, он без труда нашёл дорогу и достиг небольшой площади Ратуши. Часы на каланче пробили половину, и он, задрав голову, посмотрел на циферблат. Улица, где поселился Жак, отходила от дальнего угла площади.
По всему чувствовалось, что эта улица, по названию Эскалье-дю-Марше, была очень старинная, проще, обрубок улочки, карабкающейся уступами вверх, причём дома стояли здесь только с одной, левой стороны. Перед домами шла сама «улица», шла вверх каменными уступами; напротив домов стояла стена, к стене была пристроена старая деревянная лестница под чисто средневековым навесом, выкрашенным в винно-красный цвет. Эти защищённые от посторонних взглядов ступени могли послужить прекрасным наблюдательным пунктом. Антуан поднялся наверх. Оказалось, что некоторые дома на этой улочке больше похожи на обыкновенные хибарки, стоящие вкривь и вкось; очевидно, уже с XVI века в нижних этажах обосновались лавчонки. В дом за номером десять попадали через низкую дверь, придавленную сверху резным карнизом. На створке открытой двери виднелась вывеска, отсюда почти неразличимая. Однако Антуан сумел разобрать: «Пансион И. Г. Каммерцинна». Значит, то самое.
Три года томиться, ничего не зная о брате, чувствовать, что между ними залегла целая вселенная, и вдруг очутиться всего в десятке метров от Жака, в нескольких минутах от того мгновения, когда он увидит его… Но Антуан легко справлялся со своим волнением: профессия приучила; чем туже он сжимал в кулак свою энергию, тем становился невосприимчивее и проницательнее. «Половина девятого, — подумал он. — Жак должен быть дома. Возможно, ещё в постели. Классический час для арестов. Если он дома, сошлюсь, что мне назначено прийти, не велю о себе докладывать, просто отыщу его комнату и войду». Прикрываясь зонтом, он твёрдым шагом пересёк мостовую и поднялся по двум ступенькам каменного крыльца.
Мощённый плитками коридор, в углу старинная лестница с перилами, широкая, чистая, но тёмная. Дверей нет. Антуан стал подниматься. Шёл он на неясный гул голосов. Когда его голова оказалась выше уровня лестничной площадки, он через застеклённую дверь разглядел столовую и за столом с десяток сотрапезников. Первой его мыслью было: «Слава богу, на лестнице темно, меня не видно». А потом: «Первый общий завтрак. Его нет. Сейчас явится». И вдруг… Жак… его голос… Жак говорит! Жак здесь, живой, неоспоримый, как факт!»