— Отец очень болен. Отец при смерти. — Он помолчал и добавил: — Я приехал за тобой, малыш.
Жак не шелохнулся. Отец? Неужели они считают, что весть о смертельной болезни отца может хоть что-то значить для него, живущего совсем новой жизнью, какую сам себе создал, может выкурить из его убежища, может повлиять на те мотивы, которые побудили его бежать из дома? Единственно что до глубины души потрясло Жака — это слово «малыш», которого он не слышал столько лет.
Молчание становилось столь тягостным, что Антуан снова заговорил:
— Я ведь совсем один… — Его подхватило вдохновение. — Мадемуазель не в счёт, — пояснил он, — а Жиз в Англии.
Жак поднял голову:
— В Англии?
— Да, она готовится к диплому в монастыре, неподалёку от Лондона и не может приехать. Я совсем один. Ты мне просто нужен.
Что-то дрогнуло в душе Жака, поддалось его упорство, хотя сам он этого ещё не осознал; мысль о возвращении домой, ещё не приняв конкретной формы, тем не менее перестала быть столь окончательно неприемлемой. Он отодвинулся от брата, неуверенно шагнул в сторону, а затем, словно решив погрузиться с головой в свои муки, рухнул на стул, стоявший у письменного стола. Он не почувствовал руки Антуана, коснувшейся его плеча. Закрывши лицо ладонями, он рыдал. Ему чудилось, будто на его глазах рассыпается в прах убежище, которое он в течение целых трёх лет возводил камень за камнем, возводил собственными руками, в трудах, в гордыне, в одиночестве. Даже в минуту смятения ему хватило прозорливости взглянуть в лицо року и понять: любое сопротивление обречено на провал, рано или поздно они добьются его возвращения, чудесному его одиночеству, а быть может, и свободе, пришёл конец, и разумнее пойти на мировую с неотвратимым; однако при мысли о собственном бессилии он задыхался от боли и досады.
Стоявший рядом Антуан не переставал наблюдать, размышлять, ничем не стеснённый, так, словно бы его любовь к брату была отодвинута временно на задний план. Он смотрел на этот вздрагивающий от рыданий затылок, вспоминал приступы отчаяния, охватывавшие Жака-ребёнка, а в душе спокойно подсчитывал все шансы «за» и «против». Чем дольше тянулся этот приступ, тем больше Антуан проникался уверенностью, что Жак сдастся.
Он снял руку с плеча брата. Обвёл взглядом комнату, и сотни мыслей разом пронеслись у него в голове. Комната была не только очень чистая, больше того — комфортабельная. Правда, потолок низковат, зато просторно, светло, выдержано в приятных глазу светлых тонах. Паркет цвета воска, натёртый до блеска, потрескивал сам собой, очевидно, от жара; в белой фаянсовой печурке гудели горящие поленья. Два кресла, обитые кретоном в цветочек; несколько столиков, заваленных бумагами, газетами. Книг мало: около полусотни на этажерке, подвешенной над ещё не застланной кроватью. И ни одной фотографии; ни одного воспоминания о прошлом. Свободный, одинокий, недосягаемый даже для воспоминаний! Капелька зависти просочилась в суровое суждение Антуана о брате.
Тут он заметил, что Жак затих. Значит, дело выиграно? Удастся ли увезти его в Париж? В глубине души Антуан ни минуты не сомневался в успехе своего предприятия. И сразу же его захлестнула волна нежности, душу переполнила любовь, жалость; ему так хотелось заключить в объятия этого беднягу. Он нагнулся над склонённым затылком, окликнул еле слышно:
— Жак…
Но тот гибким движением вскочил на ноги. Яростно вытер мокрые глаза и смерил Антуана взглядом.
— Ты на меня сердишься, — сказал Антуан.
Ответа не последовало.
— Отец скоро умрёт, — проговорил Антуан, как бы в виде извинения.
Жак отвёл глаза, но тут же повернулся к брату.
— Когда? — спросил он. Спросил рассеянно, резким голосом, с искажённым лицом. И, только поймав взгляд Антуана, понял неловкость своего вопроса. Он потупился и уточнил:
— Когда… когда ты собираешься ехать?
— Как можно скорее. Всё может случиться…
— Завтра?
Антуан ответил не сразу:
— Если можно, лучше сегодня вечером.
С минуту они смотрели друг на друга. Жак еле заметно пожал плечами. Нынче вечером, завтра — какое это имеет теперь значение?
— Скорый поезд идёт ночью, — глухо бросил он.
Антуан понял, что час их отъезда назначен. Он уверенно ждал: всё, чего он до сих пор энергично добивался, всегда сбывалось, и поэтому не испытывал ни удивления, ни радости.
Так они и стояли посреди комнаты. С улицы не долетало городского шума, можно было подумать, что они в деревне. По скату крыши, тихонько журча, стекала дождевая вода, да временами ветер с рёвом врывался под черепичную крышу. С каждой минутой росло их смущение.
Антуан решил, что Жаку хочется остаться одному.