— У тебя, должно быть, много дела, — сказал он, — я пойду.
Лицо Жака вспыхнуло:
— У меня? Да нет. Почему ты так думаешь? — И он быстро опустился на стул.
— Нет, правда?
Жак кивнул.
— Тогда я присяду, — проговорил Антуан, стараясь придать своему голосу сердечность, но прозвучал он фальшиво… — Нам о стольком нужно поговорить.
На самом же деле ему хотелось не так говорить, как задавать вопросы. Но он не посмел. Желая выиграть время, он пустился в подробный рассказ о различных фазах болезни отца, невольно уснащая его медицинскими терминами. Все эти подробности были связаны для него не только с неким безнадёжным случаем заболевания, они вызывали в памяти спальню отца, постель, мертвенно-бледное, отёчное, страдающее тело, искажённые черты, крики боли, которую с трудом удавалось успокоить. И теперь дрожал уже его голос, а Жак сидел съёжившись в кресле, повернув к печурке злобно хмурившееся лицо, на котором явно читалось: «Отец скоро умрёт, ты меня отсюда вытащишь, ну и ладно, я поеду, но уж большего от меня не ждите!» Только раз Антуану почудилось, будто дрогнуло что-то в этом бесчувственном лице, когда он рассказал брату о том, как больной вместе с Мадемуазель пели дуэтом старинную песенку. Жак, очевидно, вспомнил припев, потому что, не отводя глаз от огня, улыбнулся. Вымученной, смутной улыбкой… Совсем так же улыбался Жак в детстве!
Но тут же, когда Антуан заключил:
— Он так настрадался, что смерть будет избавлением, — Жак, до сих пор упорно молчавший, жёстко произнёс:
— Для нас, во всяком случае.
Антуан обиженно замолчал. Конечно, в этом циничном замечании была немалая доля вызова, но в нём прозвучала также ещё не сложившая оружия ненависть, и этот злобный выпад по адресу больного, по адресу умирающего был ему непереносимо тяжёл. И, по его мнению, несправедлив. Неприязнь эта, во всяком случае, запоздала. Антуан вспомнил вечер, когда отец рыдал о том, что довёл сына до самоубийства. Не мог Антуан забыть и того, какое действие оказало исчезновение Жака на состояние отца: горе, раскаяние привели к возникновению нервной депрессии, которая благоприятствовала началу заболевания, и, возможно, даже теперешняя его болезнь не прогрессировала бы так быстро.
А Жак словно того и ждал, когда брат его кончит говорить, как бешеный вскочил с кресла и задал вопрос:
— Откуда ты узнал, где я?
Вряд ли имело смысл скрывать.
— От… Жаликура.
— Жаликура? — Казалось, ни одно имя не могло бы сильнее удивить Жака, чем это. И он повторил по слогам: — От Жа-ли-кура?
Антуан вынул бумажник. Достал распечатанное ещё тогда письмо Жаликура и протянул брату. Так оно было проще: избавляло от ненужных объяснений.
Жак схватил письмо, пробежал его глазами, потом подошёл к окну и снова стал читать уже медленно, опустив веки, плотно сжав губы, — непроницаемый Жак.
А Антуан тем временем разглядывал его. Лицо это, ещё три года назад по-юношески неопределённое, сейчас, свеже выбритое, казалось, не слишком отличается от того, прежнего, но всё-таки оно поразило Антуана, хотя он и сам вряд ли мог объяснить, что он открыл в нём для себя нового: больше внутренней силы, меньше надменности, а также и беспокойства; возможно, меньше и упрямства и уж наверняка больше твёрдости. Бесспорно, Жак утратил своё юношеское обаяние, но зато стал много крепче. Теперь он казался даже коренастым. Голова тоже как будто стала больше, сидела почти вплотную на широко развёрнутых плечах, и Жак приобрёл привычку откидывать её назад, что придавало ему чуть дерзкий или, во всяком случае, задиристый вид. Нижняя челюсть грозно выпячивалась, рот энергичный, твёрдый, но линия рта скорее скорбная. Особенно резко изменилось выражение губ. Кожа лица по-прежнему очень белая, на скулах выступало с десяток веснушек. А волосы всё такие же густые, только из прежних рыжих стали скорее каштановыми; это мужественное лицо казалось шире из-за непокорной путаницы волос, и по-прежнему спадала на висок, прикрывая часть лба, более тёмная прядь с золотистым оттенком, которую то и дело нетерпеливо отбрасывала рука.
Антуан увидел, как по коже лба прошла лёгкая дрожь и между бровями резко обозначились две складки. Он догадывался, какой взрыв противоречивых мыслей вызвало у Жака чтение этого письма, и потому вопрос брата, бессильно уронившего руку с листком и повернувшегося к нему, не застал Антуана врасплох.
— Значит, ты тоже, ты… ты прочёл мою новеллу?
Ничего не ответив, Антуан молча опустил веки, потом поднял их. Он улыбнулся одними глазами, губы лишь слегка тронула улыбка, под этим любящим взглядом остыла досада Жака, и он добавил уже менее напористо: