— А… кто ещё читал?
— Никто.
Жак всё так же недоверчиво смотрел на брата.
— Даю слово, — поспешно проговорил Антуан.
Засунув руки в карманы, Жак молчал. Откровенно говоря, его не так уж коробила мысль, что брат прочёл «Сестрёнку». Было даже интересно узнать его мнение. Сам-то он достаточно строго оценивал это произведение, написанное хоть и со страстью, но уже давно — полтора года назад. Он считал, что с той поры сделал значительный шаг вперёд, и сейчас ему казались просто несносными эти искания, эта поэтичность, все эти юношеские преувеличения. Но, странное дело, Жак меньше всего думал о сюжетной линии новеллы, о её связи с собственной своей историей; с тех пор как он дал прошлому жизнь в искусстве, он искренне считал, что отрубил от себя это прошлое; и если он случайно вспоминал пережитую боль, то лишь для того, чтобы поскорее уверить самого себя: «Я исцелился от всего этого!» Поэтому, когда Антуан сказал ему: «Я приехал за тобой», — первой мыслью Жака, почти рефлекторной, было: «Во всяком случае, я исцелился». А затем чуть позже он добавил про себя: «А главное, Жиз в Англии». (На худой конец он мог ещё снести, чтобы в его присутствии говорили о Жиз, называли её имя, но яростно запрещал даже беглый намёк на Женни.)
С минуту оба молчали, Жак неподвижно стоял у окна, всматриваясь куда-то в даль, потом снова повернулся к брату:
— Кто-нибудь знает, что ты здесь?
— Никто не знает.
На сей раз Жак не отставал:
— А Отец?
— Да нет же.
— А Жиз?
— Нет, никто не знает. — Антуан запнулся, но, желая окончательно успокоить брата, добавил: — После того, что произошло, лучше, чтобы Жиз пока вообще ничего не знала, тем более что она сейчас в Лондоне.
Жак не сводил взгляда со старшего брата: в глазах его вспыхнул вопрос, но тут же угас.
Снова воцарилось молчание.
Антуан боялся этого молчания, но чем сильнее хотелось ему прервать его, тем труднее было найти подходящий предлог. Разумеется, десятки вопросов готовы были сорваться с его губ, но задавать их он всё же опасался. Искал какую-нибудь безобидную тему, попроще, ему хотелось сказать что-то такое, что приблизило бы их друг к другу, но ничего не приходило на ум.
Положение становилось воистину критическим, как вдруг Жак быстро открыл окно, а сам отступил в глубь комнаты. Великолепный сиамский кот с густой серой шерстью и с угольно-чёрной мордочкой мягко спрыгнул на паркет.
— Гость? — спросил Антуан, обрадовавшись, что наконец-то можно переменить тему разговора.
Жак улыбнулся:
— Друг. — И добавил: — Причём самый ценный вид друга, так сказать, друг приходящий.
— А откуда он?
— Никто не мог мне ничего сказать, я всех расспрашивал. Очевидно, откуда-то издалека: в нашем квартале его не знают.
Великолепный котище важно обошёл комнату, урча, как волчок.
— А твой друг здорово вымок, — заметил Антуан, чувствуя, что молчание, подобно коту, кружит вокруг них.
— Именно в дождливую погоду он обычно и наносит мне визит, — подхватил Жак. — Иногда совсем поздно, в полночь. Поцарапается в окно, войдёт, усядется перед печкой, вылижет всю шёрстку, а когда обсохнет, требует, чтобы я его выпустил. Ни разу не дал себя погладить и ни разу не удостоил взять, что бы я ему ни предлагал.
Окончив осмотр комнаты, кот направился к полуоткрытому окну.
— Смотри-ка, — почти весело проговорил Жак, — он никак не ожидал встретить здесь тебя; видишь, собирается удирать.
И в самом деле, кот прыгнул на край цинковой крыши и ушёл, даже не обернувшись.
— Да, он дал мне довольно жестоко понять, что я здесь непрошеный гость, — полушутливо заметил Антуан.
Жак как раз закрывал окно и воспользовался этим, чтобы не ответить на слова брата. Но когда он обернулся, Антуан заметил, что лицо его покраснело. Жак стал неслышно ходить из угла в угол.
И опять нависло грозное молчание.
Тут Антуан, не найдя иной темы, в надежде, очевидно, воздействовать на чувства брата, а ещё и потому, что был просто одержим мыслью о больном, — снова заговорил об отце; особенно он упирал на то, что после операции характер отца стал совсем другим, и даже рискнул заметить:
— Возможно, ты сам иначе судил бы о нём, если бы в течение этих трёх лет наблюдал, как он стареет у тебя на глазах, я наблюдаю…
— Возможно, — уклончиво бросил Жак.
Но Антуан был не из тех, кто легко сдаётся.
— Впрочем, — продолжал он, — я вот о чём думал: знали ли мы его по-настоящему, знали ли, в сущности, какой он был?.. — И, уцепившись за эту тему, он решил рассказать брату о пустяковом факте, о котором и сам узнал лишь недавно: — Помнишь, — проговорил он, — Фобуа, парикмахера, что напротив нашего дома, рядом с краснодеревцем, почти на углу улицы Пре-о-Клер…