Жак, шагавший взад и вперёд по комнате с опущенной головой, резко остановился. Фобуа… улица Пре-о-Клер… Назвать её значило высветить в намеренно созданном им мраке уединения целый мир, который, как ему казалось, уже забыт начисто. Он воочию увидел каждую мелочь, каждую плитку тротуара, каждую вывеску, старика краснодеревца, его пальцы цвета ореховой скорлупы, мертвенно-бледного антиквара и его дочку, потом «дом», куда, как в раму, было заключено всё его прошлое, «дом», полуоткрытые ворота, каморку консьержа, их квартирку на нижнем этаже и Лизбет, а за всем этим своё детство, то, от которого он добровольно отрёкся… Лизбет, первый его опыт… В Вене случай свёл его с другой Лизбет, муж её покончил с собой из ревности. Вдруг он подумал, что следовало бы сообщить о своём отъезде Софии, дочери старика Каммерцинна…
А старший брат продолжал говорить.
Итак, в один прекрасный день, когда он очень торопился, он зашёл в парикмахерскую к Фобуа, хотя они с Жаком упорно отказывались пользоваться его услугами, так как вышеупомянутый брадобрей каждую субботу подстригал бородку отца. Старик, оказывается, знал в лицо Антуана и сразу же заговорил о г‑не Тибо. И, праздно сидя с полотенцем, накинутым на плечи, Антуан, к немалому своему удивлению, должен был признать, что болтливый парикмахер нарисовал ему образ отца, совсем для него неожиданный.
— Оказывается, — уточнил он, — Отец без конца говорил о нас с этим самым Фобуа. Особенно о тебе… До сих пор Фобуа помнит тот день, когда «малыш» господина Тибо, то есть ты, выдержал экзамен на бакалавра, и Отец, проходя мимо, приоткрыл дверь парикмахерской нарочно, чтобы сообщить: «Господин Фобуа, малыш прошёл». И Фобуа сказал мне: «Знаете, ваш добрый папочка так гордился, что любо было смотреть!» Деталь, правда, весьма неожиданная?.. Но уже совсем сбило меня с толку то… что происходило последние три года…
Жак слегка нахмурился, и Антуану подумалось, уж не совершит ли он промаха и стоит ли продолжать.
Но его уже понесло:
— Так вот. Я имею в виду твой отъезд. Из слов Фобуа я понял, что Отец ни разу ни словом не обмолвился… о том, что произошло на самом деле, а сочинил целый роман, чтобы успокоить умы в нашем квартале. К примеру, Фобуа сказал мне вот что: «Путешествие, — это же самое что ни на есть полезное! Раз ваш папочка может позволить себе оплачивать учение сынка за границей, правильно он сделал, что отправил его туда. Во-первых, сейчас везде есть почтовые отделения, значит, отовсюду можно посылать письма; кстати, он мне сообщил, что каждую неделю малыш ему пишет…»
Антуан старался не глядеть на Жака и, желая уйти от этой слишком конкретной темы, добавил:
— Отец и обо мне рассказывал: «Мой старший рано или поздно станет профессором Медицинского факультета.» И о Мадемуазель рассказывал, и о слугах. Фобуа всех нас, оказывается, отлично знает. И о Жиз тоже. Кстати, тоже весьма любопытная подробность: оказывается, Отец очень часто говорил о Жиз. (У Фобуа была дочка, ровесница Жиз, насколько я понял из его слов, она умерла.) Он говорил Отцу: «Моя делает то-то и то-то». А Отец отвечал: «А моя — то-то и то-то». Ну, что скажешь? Фобуа напомнил мне множество наших ребяческих шалостей, передавал наши детские словечки, — всё это он узнал от Отца, сам-то я о них забыл. Кто бы мог подумать, что в те времена Отец замечал все наши ребяческие проказы? Так вот, Фобуа сказал мне буквально следующее: «Очень ваш папочка жалел, что у него не было дочки». Зато часто говаривал: «Теперь, господин Фобуа, когда у нас живёт эта малютка, у меня словно бы родная дочка появилась». Цитирую дословно. Поверь, я сам ужасно удивился. Такая чувствительность, пусть, в сущности, угрюмая, возможно, даже робкая, вымученная, и никто об этом даже не подозревал!
Не подняв головы, не промолвив ни слова, Жак продолжал шагать из угла в угол. Хотя, казалось, он не глядит в сторону Антуана, он замечал каждое его движение. Взволнован он не был, скорее был до глубины души потрясён самыми бурными и противоречивыми ощущениями. А главное, — именно главное, — ему было мучительно чувствовать, что прошлое силком ли, добровольно ли, врывается в его жизнь.
Молчание Жака обескуражило Антуана, невозможно завязать хотя бы пустяковый разговор. Он тоже следил за Жаком краем глаза, стараясь уловить хоть какое-то отражение мысли на этом лице, выражавшем лишь угрюмую решимость равнодушия. И всё-таки Антуан не мог сердиться на брата. Он с любовью вглядывался в пусть застывшее, безразличное, пусть отворачивающееся лицо, но ведь это лицо найденного Жака. Никогда в жизни ни одно человеческое лицо не было ему так дорого. И снова волна нежности притекла к его сердцу, хотя он не посмел выдать себя ни словом, ни жестом.