Антуан почувствовал на себе изучающий взгляд Жака.
— По-твоему, я сильно изменился? — спросил он.
Жак уклончиво пожал плечом. Да, Антуан изменился, даже очень изменился. Но чем же именно? Может быть, просто за эти три года Жак перезабыл многие характерные черты старшего брата. Теперь он обнаруживал их одну за другой. Иной раз какой-нибудь жест Антуана — его манера подёргивать плечом и одновременно моргать глазами или, объясняя что-то, протягивать собеседнику открытую ладонь, — внезапно становились для Жака как бы новой встречей с некогда таким близким образом, полностью изгладившимся из памяти. Однако были и другие черты, которые волновали, хотя и приводили на память что-то полузабытое: общее выражение лица, манера держаться, это ненаигранное спокойствие, эта благожелательность, этот взгляд не грубый, не жёсткий, как раньше. Всё это совсем новое. Жак попытался выразить свои впечатления в двух-трёх не слишком вразумительных словах. Антуан улыбнулся. Он-то знал, что всё это наследие Рашели. За несколько месяцев торжествующая страсть запечатлела на этом лице, на том самом, что прежде упорно замыкалось, не позволяя прочесть на себе даже намёка на радость, — свои пометы: уверенность оптимизма, даже удовлетворение счастливого любовника, и никогда следы эти не исчезнут.
Завтрак оказался вкусным: пиво лёгкое, ледяное, пенистое, сама атмосфера ресторана приветливая. Антуан весело дивился местным обычаям: он заметил, что, когда разговор переходит на эту почву, брат охотнее размыкает свои немотствующие уста. (Хотя всякий раз, когда Жак открывал рот, создавалось впечатление, будто он бросается в разговор с отчаяния. Порой его речь, неуверенная, рубленая становилась без всякой видимой причины смятенной и напряжённой, прерывалась внезапными паузами, и тогда он, не прекращая беседы, погружал взгляд в глаза Антуана.)
— Нет, Антуан, — ответил он на какой-то шутливый выпад брата. — Зря ты так считаешь… Нельзя сказать, что в Швейцарии… Словом, я достаточно нагляделся разных стран, и поверь…
Заметив, что лицо Антуана невольно выразило живой интерес, Жак замолчал. Но, очевидно, раскаявшись в своей подозрительности, он продолжал:
— Посмотри вон на того человека, его, если угодно, можно взять за образчик типа: видишь, вон того господина справа от нас, он за столиком один и разговаривает сейчас с хозяином. Достаточно распространённый в Швейцарии тип. Внешность, манеры… Акцент…
— Такой гнусавый?
— Нет, — уточнил Жак и из щепетильности даже брови нахмурил. — Просто уверенный тон, слова чуть растягивает, что служит признаком размышления. Но главное, смотри, этот вид человека, поглощённого самим собой, и полное равнодушие к тому, что происходит вокруг. Вот это очень по-швейцарски. А также вид человека, который повсюду чувствует себя в безопасности…
— Взгляд умный, — подтвердил Антуан, — но просто невероятно, до какой степени он лишён живости.
— Так вот, таких в Лозанне многие тысячи. С утра до вечера, не суетясь, не теряя зря ни минуты, они делают то, что положено им делать. Судьбы их пересекаются, но никто не вмешивается в чужую жизнь. Границ своих они не переходят, и в каждый данный миг своего существования полностью захвачены тем, что делают, или тем, что будут делать мгновение спустя.
Антуан слушал, не прерывая, и внимание брата чуть смущало Жака, но и подбадривало, вызывало в нём ощущение весомости своих слов, и это развязывало язык.
— Вот ты говоришь «живость», — продолжал он. — Их считают тяжеловесными. Сказано это опрометчиво, да и неверно. Просто у них другая натура, ну, чем, предположим… у тебя. Возможно, более основательная. А в случае надобности такая же гибкая. Нет, ничуть не тяжеловесные, а устойчивые. А это отнюдь не одно и то же.
— Вот что мне удивительно, — сказал Антуан, вынув из кармана пачку сигарет, — что ты, ты прижился в этом муравейнике…
— Представь себе! — воскликнул Жак. Он отодвинул пустую чашку и чуть было её не перевернул. — Я жил повсюду — и в Италии, и в Германии, и в Австрии…
Скосив глаза на огонёк спички, Антуан, не подымая головы, рискнул продолжить:
— В Англии…
— В Англии? Нет, я там ещё не был… Почему именно в Англии?
Оба замолчали, и каждый старался прочесть мысли другого. Антуан не глядел на брата, Жак сумел справиться с минутной неловкостью и продолжал:
— Так вот, я уверен, что надолго не мог бы осесть ни в одной из этих стран. Там работать нельзя! Там люди себя сжигают. Только здесь я обрёл равновесие…