Он снова вздохнул, коснулся лица Антуана своим неуловимым взглядом, потом встал со стула и, подойдя к Жаку, заговорил с внезапной горячностью:
— А знаете, письмо Владимира Княбровского — прекрасное письмо.
— А что он рассчитывает сейчас делать? — спросил Жак.
— Начал лечиться. Нашёл свою жену, мать, малышей… Словом, готовится начать жизнь заново.
Ванхеде начал кружить возле печурки, временами нервно сжимая руки. И сказал, словно обращаясь к самому себе, сосредоточенно и задумчиво:
— Какое чистейшее сердце этот Княбровский.
— Чистейшее! — подхватил Жак тем же тоном. И после недолгого молчания добавил: — А когда он рассчитывает выпустить свою книгу?
— Об этом он не говорит.
— Рускинов утверждает, что это потрясающая вещь.
— А как же иначе? Ведь от первой до последней страницы книга написана в тюрьме! — Альбинос снова прошёлся у печурки. — Письмо я сегодня вам потому не принёс, что дал Ольге, а она покажет его в кружке. А вечером мне его возвратят. — Не глядя на Жака, высоко вскинув голову, лёгкий, как блуждающий огонёк, порхал он по комнате, а на губах его бродила блаженная улыбка. — Владимир говорит, что только в тюрьме он впервые почувствовал себя по-настоящему самим собой. Наедине со своим одиночеством. — Голос его постепенно приобретал какую-то особую мелодичность, но одновременно звучал приглушённо. — Говорит, что у него была премиленькая светлая камера на самом верху и что, взобравшись на нары, он мог дотянуться до низа зарешеченного окна. Говорит, что оставался в этой позе часами, думал, смотрел на мохнатые облачка, кружившиеся в небе. Говорит, что только небо и было ему видно: ни крыши, ни верхушки дерева, ничего, никогда. Но с весны и всё лето солнце к концу дня чуть касалось его лица, правда, всего минут на десять. Говорит, что целый день он ждал этого мгновения. Вот вы сами прочтёте его письмо. Говорит, что в первый год заключения услышал как-то раз плач ребёночка… А через два года услышал выстрел… — Ванхеде бросил быстрый взгляд на Антуана, который, слушая рассказчика, невольно следил за ним с любопытством. — Я вам завтра письмо принесу, — добавил он и снова сел.
— Только не завтра, — сказал Жак. — Завтра меня здесь не будет.
Ванхеде, казалось, ничуть этому не удивился. Но снова повернулся к Антуану и после недолгого молчания поднялся.
— Вы уж меня извините. Я, конечно, вам помешал. Но мне хотелось поскорее сообщить вам о Владимире.
Жак тоже встал.
— Ты слишком много сейчас работаешь, Ванхеде, побереги себя.
— Да нет.
— Всё ещё у Шомберга и Рита?
— Всё там же. — Ванхеде лукаво улыбнулся. — Стучу на машинке. С утра до вечера говорю: «Да, сударь», — и стучу себе, стучу. Ну и что из этого? Вечерами я снова собой становлюсь. Тут уж мне никто не помешает думать: «Нет, сударь!» — всю ночь напролёт думай, хоть до самого утра.
При этих словах крошка Ванхеде откинул назад голову с льняным всклокоченным чубом, будто желая стать выше ростом. Он чуть наклонился в сторону Антуана, как бы обращаясь к нему:
— Я, господа, целых десять лет подыхал с голоду за эти идеи, — ясно, я ими дорожу.
Потом он подошёл к Жаку, протянул ему руку, и вдруг его дискантовый голос дрогнул:
— Может, вы уезжаете?.. Очень жаль. А знаете, мне было так приятно к вам сюда заходить.
Жак, взволнованный, ничего не ответил, только ласковым жестом положил руку на плечо альбиноса. Антуану вспомнился тот человек со шрамом. Тому тоже Жак положил руку на плечо, тем же дружеским, подбадривающим, чуть покровительственным жестом. Нет, положительно, в этих странных кружках Жак занимал особое положение, с ним советовались, дорожили его одобрением, боялись его критики, и особенно ясно: они приходили сюда набраться душевного тепла.
«Настоящий Тибо», — с удовлетворением подумал Антуан. Но тут же ему стало грустно. «Жак не останется в Париже, — твердил он про себя, — вернётся в Швейцарию, будет здесь жить, это уж наверняка». И хотя он старался убедить себя: «Мы будем переписываться, я буду ездить к нему, это же не как раньше, когда мы не виделись целых три года… — его терзала пронзительная тревога. — Но какому делу он себя посвятит, как сложится его жизнь среди этих людей? Куда он приложит свою силу? Значит, вот оно, то чудесное будущее, о котором мечтал я для него?»
Жак, взяв за руку своего друга, повёл его к дверям, стараясь ступать такими же мелкими шажками. Тут Ванхеде оглянулся, робко поклонился Антуану и исчез на лестничной площадке вместе с Жаком.