Смерть отца
Перевод Н. Жарковой
I
Когда накануне своего отъезда в Швейцарию Антуан заглянул вечером к мадемуазель де Вез предупредить её, что будет отсутствовать в течение суток, старушка рассеянно его выслушала: вот уже целый час, сидя перед письменным столиком, она трудилась над составлением послания, требуя отыскать затерявшуюся где-то между Мезон-Лаффитом и Парижем корзинку овощей, и от досады не могла ни о чём думать, кроме злосчастной пропажи. Только много позже, когда она с грехом пополам закончила своё послание, переоделась ко сну и встала на молитву, в памяти её вдруг всплыли слова Антуана: «Скажите сестре Селине, что доктор Теривье предупреждён и явится по первому зову». Тогда, не посмотрев даже на часы, не окончив молитвы, горя нетерпением немедленно, в этот же вечер, снять с себя ответственность, Мадемуазель не поленилась пройти через всю квартиру, чтобы поговорить с сиделкой.
Было около десяти часов.
В спальне г‑на Тибо уже выключили свет; комнату освещал только блеск пылавших поленьев: в камине беспрерывно поддерживали огонь, чтобы очищать воздух, — с каждым днём эта мера становилась всё более необходимой, впрочем, и с её помощью не удавалось перебить ни едкого испарения припарок, йода и фенола, ни мятного запаха утоляющего боль бальзама, и особенно — затхлого духа, идущего от этого сражённого недугом тела.
Сейчас г‑н Тибо не чувствовал болей, он дремал, сопя и постанывая. Вот уже много месяцев он не знал настоящего сна, растворения всего существа в благодетельном отдыхе. Сейчас сон означал для него не полное отключение сознания, он только переставал, да и то на короткий срок, следить минута за минутой за бегом времени; сейчас спать означало для него погружаться телом в полуоцепенение, хотя мозг беспрерывно, ежесекундно, упорно воссоздавал картины, словно бы разворачивая фильм, где беспорядочно, без всякой последовательности, возникали обкорнанные куски его прежней жизни: зрелище одновременно заманчивое, как движущаяся панорама минувшего, и утомительное, как кошмар.
Нынче вечером даже дремоте не удалось освободить спящего от чувства какой-то гнетущей тревоги, она примешивалась к полубреду и, усиливаясь с минуты на минуту, вдруг погнала его от преследователей по всему зданию коллежа, через дортуар, через лужайку, через часовню, до самого школьного двора… Тут у входа в гимнастический зал он рухнул наземь перед статуей святого Иосифа, охватив голову руками, — и вот тогда-то что-то страшное, не имеющее названия, витавшее над ним уже много дней, внезапно прорвалось из гущи потёмок, навалилось, чуть не раздавив своей тяжестью, и тогда он, вздрогнув, проснулся.
По ту сторону ширмы непонятный огарок освещал обычно тёмный угол спальни, и там две какие-то неестественно длинные тени всползали по стене до самого карниза. Он уловил шушуканье, узнал голос Мадемуазель. Как-то раз такой же ночью она тоже прибегала за ним… У Жака судороги… Значит, заболел кто-то из детей? Который час?
Голос сестры Селины вернул больному ощущение времени. Фраз он не различал. Удерживая дыхание, он повернулся и подставил в ту сторону ухо, которое лучше слышало.
До него донеслось несколько разборчивых слов: «Антуан сказал, что доктора предупредили. Он явится по первому зову…»
Да нет, больной это же он сам! Но зачем доктор?
То страшное, что мучило его во сне, снова завитало над ним. Выходит, ему хуже? Что случилось? Значит, он спал? Сам он не заметил, что состояние его ухудшается. Вызвали почему-то доктора. Среди ночи. Он пропал! Он умрёт!
И тут всё, что он говорил, не веря в то, что говорит, торжественно возвещая о неизбежности смерти, пришло ему на ум, и тело покрылось испариной.
Он хотел крикнуть: «Сюда, ко мне! На помощь! Антуан!» Но из горла с трудом вырвался хриплый стон, однако прозвучал он так трагично, что сестра Селина, чуть не опрокинув ширму, бросилась к постели и зажгла свет.
В первую минуту она подумала, что у больного удар. Старческое лицо, уже давно принявшее восковой оттенок, побагровело; широко открытые глаза округлились, трясущиеся губы напрасно силились произнести хоть слово.
Впрочем, Оскар Тибо не обращал внимания на то, что делается вокруг. Его мозг, целиком поглощённый навязчивой мыслью, работал с безжалостной ясностью. Всего за несколько секунд он воссоздал в памяти историю своей болезни: операция, месяцы передышки, рецидив; потом постепенное ухудшение, боли, день за днём всё упорнее сопротивляющиеся лекарствам. Эти детали выстроились в ряд и наконец-то приобрели смысл. На сей раз, на сей раз сомнений быть не может! И вдруг в том самом месте, где всего несколько минут назад царила уверенность, утратив которую жить дальше невозможно, — в том самом месте образовалась пустота столь внезапная, что всё вышло из равновесия. Ясность сознания и та отказала: думать он уже не мог. Человеческий ум столь щедро черпает все свои соки в будущем, что в ту самую минуту, когда разрушено всё, вплоть до надежды на это будущее, когда каждый взлёт ума незаметно наталкивается на смерть, — никакая мысль уже невозможна.