Зубы умирающего громко стучали, он пролепетал:
— Ой-ой-ой! Ой-ой-ой! Боюсь…
Священник овладел собой.
— Я затем и пришёл сюда, чтобы вам помочь, — ласково проговорил он. — Давайте сначала помолимся… Призовём господа, пусть он сойдёт на нас… Помолимся вместе, друг мой…
Больной прервал его:
— Но ведь! Видите! Я… я… я скоро… (Он испугался, у него не хватило мужества выразить свою мысль точнее и тем как бы бросить вызов смерти.)
Он вперил странный взгляд в самый тёмный угол спальни. Где найти помощь? Вокруг него сгущался мрак. Он испустил крик, прозвучавший в тишине как взрыв, и аббату почему-то стало легче. Потом больной, собрав последние силы, позвал:
— Антуан! Где Антуан? — И так как аббат успокоительно протянул к нему руку, он снова крикнул: — Оставьте вы меня в покое! Антуан!
Тогда аббат счёл нужным переменить тактику. Он выпрямился, скорбно посмотрел на своего духовного сына, выбросив вперёд руки, словно заклиная бесноватого, и благословил его вторично.
Спокойствие аббата окончательно вывело из себя Оскара Тибо. Он приподнялся на локте, хотя поясницу буквально разрывала боль, и погрозил кулаком.
— Злодеи! Сволочи! А тут ещё вы с вашими побасёнками! Хватит! — Потом с отчаянием в голосе добавил: — Я… Я умираю, говорю вам, умираю! Помогите!
Аббат Векар, стоя всё в той же позе, не переча смотрел на больного, и хотя старик уже понимал, что жизнь его приходит к концу, молчание Векара нанесло последний удар. Его била дрожь, силы слабели, он даже не мог удержать струйку слюны, стекавшей по его подбородку, и только повторял умоляющим тоном, будто боялся, что аббат его не расслышит или не поймёт:
— Я умираю… Уми-раю…
Аббат вздохнул, но даже не сделал протестующего жеста. Он считал, что вовсе не всегда истинное милосердие заключается в том, чтобы поддерживать в больном иллюзорные надежды, и когда действительно приходит последний час, единственное лекарство против человеческого страха — это не отрицать близкую смерть, которой страстно противится наша плоть, тайно обо всём извещённая, — а, напротив, глядеть смерти прямо в лицо и покорно её встретить.
Он помолчал и, собравшись с духом, отчётливо произнёс:
— А если это и так, друг мой, разве это причина, чтобы поддаваться столь великому страху?
Старик Тибо, словно его ударили по лицу, откинулся на подушки и застонал:
— Ой-ой-ой!.. Ой-ой-ой!..
Значит, всё кончено: подхваченный вихрем, безжалостно кружившим его, он чувствовал, что гибнет бесповоротно, и последний проблеск сознания пригодился ему лишь на то, чтобы полнее измерить всю глубину небытия! В применении к другим смерть была просто обычной, безликой мыслью, просто словом, так же, как все прочие слова. Но в применении к нему самому оно — всеисчерпывающая данность, реальность! Ведь это же он сам! И его широко открытые глаза, лицезревшие бездну и расширенные ещё умопомрачительным страхом, вдруг различили где-то очень далеко, по ту сторону пропасти, лицо священника, лицо живого человека, лицо постороннего. Быть одному, выброшенному за пределы вселенной… Одному, с глазу на глаз со своим ужасом. Коснуться самого дна абсолютного одиночества!
В тишине снова раздался голос священника:
— Смотрите, господь бог не пожелал, чтобы смерть подкралась к вам исподтишка, sicut latro, как вор. Так вот, надо быть достойным этой милости: ибо единственная и самая большая милость, каковую бог может даровать нам, грешным, — это послать нам знак на пороге вечной жизни…
Господин Тибо слышал откуда-то, очень издалека, эти фразы, но они впустую, как волны об утёс, бились о его мозг, оцепеневший от страха. На миг его мысль по привычке попыталась было вызвать идею бога, чтобы найти в нём прибежище, но этот порыв сразу же угас. Жизнь вечная, Благодать, Бог — слова на чужом языке: пустые звуки, несоизмеримые с этой ужасающей реальностью.
— Возблагодарим господа бога, — продолжал аббат. — Блаженны те, кого господь лишил собственной воли, дабы теснее связать со своей. Помолимся. Помолимся вместе, друг мой… Помолимся от всей души, и господь придёт вам на помощь.
Господин Тибо отвернулся. В глубине его страха клокотали ещё остатки ярости. Он охотно, если бы хватило сил, уложил бы священника на месте. И с губ его сорвались богохульственные словеса:
— Бога? Какого? Какая ещё помощь? Это же идиотство, в конце концов! Разве во всём этом не Он главное? Разве не Он сам этого захотел? — Больной задыхался. — Какая, ну какая там ещё помощь? — в бешенстве завопил он.