Когда буйство кончилось (прекратилось оно так же внезапно, как и началось), когда наконец больного удалось подтащить к середине кровати, Антуан отступил на несколько шагов. Он дошёл до такой степени нервного напряжения, что щёлкал зубами. Он зябко приблизился к камину и вдруг, подняв глаза, увидел себя в зеркале, освещённом отблесками огня, — взъерошенного, с полумёртвым лицом, с недобрым взглядом. Он резко повернулся спиной к своему отражению, рухнул в кресло и, обхватив голову руками, зарыдал в голос. Хватит с него, хватит. То немногое, что осталось ещё от его силы, сосредоточивалось на одном отчаянном желании: «Пусть всё кончится!» Лучше любое, чем присутствовать, бессильному, ещё одну ночь, ещё один день, а возможно, и ещё одну ночь при этом адском зрелище.
К нему подошёл Жак. В любое другое время он бросился бы в объятия брата, но его чувствительность притупилась ещё раньше, чем сдала энергия, и вид рыдающего Антуана не только не пробудил ответного отчаяния, но окончательно сковал Жака. Застыв на месте, он с изумлением вглядывался в это измученное, мокрое от слёз, кривящееся лицо, и вдруг словно откуда-то из прошлого на него глянула заплаканная мордочка мальчика, которого он никогда не знал.
Тут ему в голову пришла мысль, уже давно его мучившая:
— Всё-таки, Антуан… А что, если созвать консилиум?
Антуан пожал плечами. Если бы возникла хоть малейшая трудность, с которой он сам не мог справиться, неужели он первый не созвал бы всех своих коллег? Он что-то резко ответил Жаку, но тот не расслышал: больной снова начал вопить, что означало краткую передышку перед новым приступом.
Жак рассердился.
— Но в конце концов, Антуан, придумай что-нибудь, — крикнул он. — Неужели же нет никакого средства!
Антуан стиснул зубы. Слёзы высохли на его глазах. Он поднял голову, зло посмотрел на брата и буркнул:
— Есть. Одно средство есть всегда.
Жак понял. Он не опустил глаз, не шелохнулся.
Антуан вопросительно посмотрел на него, потом пробормотал:
— А ты, ты ни разу об этом не думал?
Жак быстро кивнул головой. Он заглянул в самую глубину зрачков Антуана, и ему вдруг почудилось, что сейчас они оба, должно быть, очень похожи: та же складка между бровями, то же выражение мужества и отваги, та же маска «способных на всё».
Здесь, у камина, они были в полумраке, Антуан сидел, Жак стоял. Больной вопил так громко, что женщины, стоявшие у постели на коленях и полудремавшие от усталости, не могли расслышать их слов.
Первым нарушил молчание Антуан.
— А ты бы, ты сделал?
Вопрос был поставлен прямо, грубо, но голос еле заметно дрогнул. На сей раз глаза отвёл Жак. И наконец процедил сквозь зубы:
— Не знаю… Возможно, и нет.
— А я вот — да! — отозвался Антуан.
Резким движением он поднялся с кресла. Однако так и остался стоять, застыв на месте. Потом неуверенно протянул к Жаку руки и спросил, нагнувшись:
— Ты меня осуждаешь?
Не колеблясь, Жак тихо ответил:
— Нет, Антуан.
Они снова переглянулись, и впервые после возвращения домой оба испытали чувство, близкое к радости.
Антуан приблизился к камину. Раскинув руки, он обхватил пальцами край мраморной доски и, ссутулясь, стал смотреть в огонь.
Решение принято. Остаётся провести его в жизнь. Но когда? Но как? Надо действовать без свидетелей. Жак, конечно, не в счёт. Скоро полночь. Приблизительно через час придут сестра Селина с Леоном: значит, всё должно быть кончено до их появления. Нет ничего проще. Сначала надо сделать кровопускание, чтобы вызвать слабость, дремоту, и тогда можно будет отослать пожилую монашенку и Адриенну спать, не дожидаясь смены. А когда они останутся одни с Жаком… Коснувшись груди, Антуан нащупал пальцами пузырёк морфия, который он носил в кармане с тех пор… С каких пор? С утра их приезда. Когда они с Теривье ходили вниз за опиумом, и в самом деле, вспомнилось ему, он на всякий случай сунул в карман халата этот пузырёк с концентрированным раствором… И этот шприц. На всякий случай? А зачем? Казалось, всё это засело у него в голове, и сейчас он только приводил в исполнение детали давно разработанного плана.