Но близился новый приступ. Приходилось ждать, когда он кончится. Жак в приливе сил занял свой пост. «Последний приступ», — думал Антуан, подходя к постели; ему почудилось, будто в устремлённых на него глазах Жака он прочёл ту же самую мысль.
К счастью, период оцепенения был короче предыдущего, но судороги такие же яростные.
Пока несчастный с пеной у рта продолжал буйствовать, Антуан обратился к сестре:
— Возможно, кровопускание даст ему хоть какую-нибудь передышку. Когда он успокоится, принесите мне мои инструменты.
Действие кровопускания сказалось почти сразу же. Ослабев от потери крови, г‑н Тибо задремал.
Обе женщины до того устали, что безропотно согласились уйти, не дождавшись смены, — как только Антуан предложил им пойти отдохнуть, обе ухватились за эту возможность.
Антуан и Жак остаются одни.
Оба стоят в отдалении от постели: Антуан пошёл закрыть дверь, так как Адриенна не захлопнула её, а Жак, сам не зная почему, отступил к камину.
Антуан избегает смотреть на брата: в эту минуту ему отнюдь не требуется чувствовать возле себя чьё-то любящее присутствие; не нужен ему и сообщник.
Засунув руку в карман халата, он нащупывает маленькую никелированную коробочку. Он даёт себе ещё две секунды. Не то чтобы он хочет ещё и ещё раз взвесить все «за» и «против», он взял себе за правило никогда в момент действия не пересматривать хода мыслей, приведшего к этому действию. Но сейчас, приглядываясь издали к этому лицу на белоснежной наволочке, к этому лицу, которое с каждым днём становилось ему всё более родным, он на миг поддаётся меланхолии, присущей вершинному мигу жалости.
Прошли две секунды.
«Может, во время приступа это было бы не так тягостно», — думает Антуан, быстро подходя к больному.
Он вынимает из кармана пузырёк, взбалтывает его содержимое, проверяет иглу шприца и вдруг останавливается, ища чего-то взглядом. И тут же пожимает плечами: оказывается, он машинально искал спиртовки, чтобы прогреть платиновое остриё…
Жак ничего этого не видит: спина Антуана, склонившегося над больным, скрывает от него постель. Тем лучше. Однако он решается и делает шаг вперёд. Отец, очевидно, спит. Антуан расстёгивает пуговицу на обшлаге его сорочки и засучивает рукав.
«Из левой руки я пускал кровь, сделаем укол в правую», — думает Антуан.
Зажав пальцами складку кожи, он поднимает шприц.
Жак судорожно зажимает себе рот ладонью.
Игла с сухим звуком входит в тело.
С губ спящего слетает стон; плечо вздрогнуло. В тишине раздаётся голос Антуана:
— Не шевелись… Сейчас, Отец, тебе станет легче…
«Он с ним в последний раз говорит», — думает Жак.
В стеклянной трубочке шприца уровень жидкости понижается медленно… Если в спальню войдут… Кончил? Нет. Антуан оставляет на минуту иглу в коже, потом осторожно снимает шприц и наполняет его вторично. Жидкость течёт всё медленнее и медленнее… А вдруг войдут… Ещё один кубический сантиметр… До чего же медленно… Ещё несколько последних капель…
Антуан вытаскивает иглу быстрым движением, протирает вспухшее место, откуда выступила розоватая жемчужина сукровицы, застёгивает сорочку и прикрывает больного одеялом. Будь он в спальне один, он непременно склонился бы к этому мертвенно-бледному челу, впервые за двадцать лет ему захотелось поцеловать отца… Но он выпрямляется, отступает на шаг, суёт в карман шприц и оглядывается вокруг, проверяя, всё ли в порядке. Тут только он поворачивается к брату, и его глаза, равнодушно-суровые, словно бы говорят:
«Ну вот».
Жаку хотелось броситься к Антуану, схватить его за руку, выразить хотя бы объятием… Но Антуан уже отвернулся и, подтащив низкий стульчик, на котором обычно сидела сестра Селина, присел к изголовью постели.
Рука умирающего лежит поверх одеяла. Почти такая же белая, как простыня, она дрожит еле заметной для глаза дрожью: так подрагивает магнитная стрелка. Тем временем лекарство уже начинает действовать, и, несмотря на долгие муки, выражение лица проясняется: предсмертное оцепенение как бы приобретает всеискупающую усладу сна.
Ни о чём определённом Антуан не думает. Он нащупывает пальцами пульс больного — быстрый и слабый пульс. Всё его внимание поглощено им: сорок шесть, сорок семь, сорок восемь…
Сознание того, что он только что совершил, становится всё более туманным, восприятие окружающего тускнеет: пятьдесят девять, шестьдесят, шестьдесят один… Вдруг пальцы, сжимавшие запястье больного, сами собой разжимаются. Сладостное незаметное погружение в безразличие. Волна забвения захлёстывает всё.