Он уже совсем было собрался рассказать Жиз об этом эпизоде. Но это значило заговорить о том, что было «там», неосторожно вызвать град вопросов…
Зарывшись в подушку, Жиз сквозь полуопущенные ресницы пожирала его взглядом. Ей становилось невмоготу, она с трудом удерживала рвавшийся с губ крик: «Да говори же! Какой ты стал? А я? Значит, ты всё забыл?»
А Жак шагал из угла в угол, чуть раскачиваясь на ходу, и вид у него был озабоченный, отсутствующий. Когда глаза его встречались с лихорадочным взором Жиз, он так остро чувствовал существовавшее между ними непримиримое разногласие, что тут же напускал на себя преувеличенно холодный вид, и трудно было догадаться, как восхищается он этими ребяческими повадками, этой невинностью, с какой Жиз, лёжа в белоснежной постели, показывает свою обнажённую шейку. К больной девчушке он испытывал нежность, нежность старшего брата. Но сколько же нечистых воспоминаний каждую минуту вторгается между ними! Как горько ощущать себя таким старым, потрёпанным, грязным!
— Должно быть, ты теперь прекрасно играешь в теннис? — уклончиво спросил он лишь потому, что заметил на шкафу теннисную ракетку.
Настроение Жиз легко менялось. И она не могла сдержать улыбки простодушной гордости:
— Вот увидишь.
И тут же оробела. Два эти слова сами слетели с её губ. «Вот увидишь…» Где? Когда?.. Ой, как неловко получилось!..
Но Жак, казалось, ничего не заметил. Мыслями он был далеко от Жиз. Теннисный корт, Мезон-Лаффит, белое платьице… Её манера с чопорным видом соскакивать с велосипеда у дверей клуба. Почему на улице Обсерватории закрыты все ставни? (Ибо после обеда, когда Жак вышел из дома, сам не зная, куда идёт, он добрался до Люксембургского сада, а потом и до улицы Обсерватории. Вечерело. Он шагал быстро, подняв воротник. Как и всегда, он спешил уступить своим искушениям, лишь бы поскорее от них отделаться. Наконец он остановился и вдруг поднял голову. Все окна были закрыты. Правда, Антуан сказал, что Даниэль отбывает военную службу в Люневиле, ну, а остальные? Не так уж поздно, чтобы закрывать ставни… Впрочем, не важно… Совсем не важно!.. Тут он повернулся и пошёл домой более коротким путём.)
Поняла ли Жиз, как далеки от неё сейчас мысли Жака? Непроизвольно она протянула руку, словно собираясь схватить его, удержать, притянуть к себе.
— Ну и ветрище! — весело произнёс он, как бы не заметив жеста Жиз. — Тебя, должно быть, здорово раздражает этот каминный клапан, он всё время стучит. Подожди-ка…
Жак опустился на колени и, засунув старую газету между двух металлических пластинок, закрепил их. Жиз следила за его действиями, измученная всем, что перечувствовала и не посмела выразить словами.
— Готово, — сказал он, подымаясь с колен. Потом вздохнул и, не взвесив на сей раз предварительно своих слов, проговорил: — Да, ветрище… Так хочется, чтобы поскорее кончилась зима, чтобы снова пришла весна…
Очевидно, он вспомнил те вёсны, которые встречал где-то далеко отсюда. Жиз почудилось даже, что он думает: «В мае я буду делать то-то и то-то, поеду туда-то и туда-то».
«А какое место отводит он мне в этой своей весне?» — про себя договорила она.
Раздался бой часов.
— Девять, — сказал Жак таким тоном, будто готовился уходить.
Жиз тоже расслышала эти девять ударов. «Сколько вечеров! — думала она, — сколько вечеров я провела здесь, под этой лампой, ждала, надеялась, и часы били, как и сегодня, а Жака не было. Теперь он здесь, в этой комнате, со мной рядом. Он здесь. И вместе со мной слушает, как бьют часы…»
— Ну, иду, — сказал он. — Тебе пора спать.
«Он здесь, — твердила Жиз, прищурясь, чтобы лучше его видеть. — Он здесь! И, однако, сама жизнь, весь свет, все вещи вокруг нас остались такими же, как раньше, такими же ко всему безразличными, похожими друг на друга. Ничто не стало иным…» У неё было даже такое ощущение, мучительное, как укор совести, — будто и она тоже, вопреки всему, не «стала иной», что она недостаточно «стала иной».
Жак не желал, чтобы его поспешный уход походил на бегство, и продолжал стоять у постели. Без малейшего волнения взял он маленькую смуглую ручку, вяло лежавшую на одеяле. До него дошёл запах кретоновых занавесок, к которому нынче вечером примешивалась какая-то кислинка, и ему стало неприятно, так как он приписал её действию лихорадки, но, увидев на ночном столике блюдце, где лежал разрезанный пополам лимон, с облегчением вздохнул.