Большую часть завещания составлял длинный список пожертвований отдельным лицам и богоугодным заведениям, о многих Антуан даже никогда не слышал.
Имя Жиз приковало его взгляд. Г‑н Тибо в качестве приданого завещал «мадемуазель Жизель де Вез», которую он «воспитал», как было написано, и которую считал «почти родной дочерью», — значительный капитал, «с условием заботиться до последних дней об её тётке». Таким образом, будущее Жиз было обеспечено, и прекрасно обеспечено.
Антуан прервал чтение. Он даже покраснел от удовольствия. Никогда бы он не подумал, что эгоистичный старик способен на такое трогательное внимание и на эту широту. Внезапно он ощутил прилив благодарности и уважения к отцу, и дальнейшее чтение лишь укрепило его в этом. Видно, г‑н Тибо и впрямь старался всех осчастливить: прислуга, консьержка, садовник из Мезон-Лаффита — никто не был забыт.
Конец этого труда был посвящён различным проектам создания новых благотворительных учреждений, коим присваивалось имя Оскара Тибо. Теперь Антуан из чувства любопытства выхватывал наугад отдельные строки. «Дар Оскара Тибо Французской Академии, для учреждения премии за добродетель». Ещё бы! Премия Оскара Тибо, присуждаемая каждый пять лет Академией моральных наук за лучшее сочинение, «могущее помочь борьбе с проституцией и положить конец существующей в отношении её терпимости…» Ну ясно! «…со стороны Французской республики». Антуан улыбнулся. Деньги, завещанные Жиз, настроили его на всепрощающий лад. И к тому же в этом желании, упорно повторяемом завещателем, послужить делу религии, он не без волнения обнаруживал тайную настойчивую мысль, — сам Антуан, несмотря на свой возраст, был ей не совсем чужд: надежда увековечить себя в мирском.
Но самым наивным, самым неожиданным из всех этих начинаний было распоряжение вручить довольно значительную сумму его высокопреосвященству епископу города Бовэ с целью издания ежегодного «Альманаха Оскара Тибо», который следует выпускать «в возможно большем количестве экземпляров», и который следует «продавать по самой низкой цене во всех писчебумажных магазинах и на рынках прихода», и который под видом «практического сельскохозяйственного календаря» должен «проникнуть в каждый католический очаг для воскресных чтений в зимние вечера» и содержать «подбор забавных и назидательных историй».
Антуан отложил завещание. Он торопился просмотреть остальные бумаги. Засовывая объёмистый труд в картонную папку, он вдруг поймал себя на мысли, и мысли довольно приятной: «Раз он проявил такую щедрость, значит, оставил нам значительное состояние!..»
В верхнем ящике лежал ещё большой кожаный портфель с застёжками и с надписью «Люси» (так звали покойную г‑жу Тибо).
Антуан отпер замочек не без чувства лёгкого смущения. И однако ж!
Первым делом самые разнообразные вещицы. Вышитый носовой платок, ларчик для драгоценностей, пара маленьких серёжек, очевидно ещё девичьих; в кошелёчке из слоновой кости, подбитом атласом, сложенный вчетверо билет причастницы, чернила совсем побелели, разобрать ничего нельзя. Несколько выцветших фотографий, их Антуан никогда не видел: его мать девочкой; его мать в восемнадцать, а может быть, в девятнадцать лет. Он удивился, как это отец, человек отнюдь не сентиментальный, хранил все реликвии и хранил именно в этом ящике, который находился у него под рукой. Тёплое чувство нежности охватило Антуана при виде этой свежей, весёлой девушки, при виде своей матери. Но, вглядываясь в забытые черты, он главным образом думал о себе. Когда г‑жа Тибо скончалась после рождения Жака, Антуану было лет девять-десять. В ту пору он был мальчик упрямый, прилежный, самостоятельный, и надо признать, «не слишком чувствительный». И, не задерживаясь на этих не очень приятных эпитетах, он заглянул в другое отделение портфеля.
Вытащил оттуда две пачки писем одинакового объёма.
Второй пакет был перевязан узенькой шёлковой ленточкой и подписан косым ученическим почерком, очевидно, г‑н Тибо обнаружил его в таком виде в секретере покойной жены и благоговейно сохранил.
Антуан нерешительно вертел пачку писем в руке; будет ещё время вернуться к ним на досуге. Но когда он отложил пачку в сторону, завязочка ослабла, и на глаза ему попали строчки, и эти строчки вне связи со всем остальным, строчки, дышавшие подлинной жизнью, вдруг осветили скрывавшееся во мраке прошлое, о котором он никогда даже не подозревал, даже не догадывался о нём.