«…Напишу тебе из Орлеана, перед Конгрессом. Но мне хочется, любимая, послать тебе ещё сегодня же вечером биение моего сердца, дабы призвать тебя к терпению и помочь тебе перенести первый день нашей недельной разлуки. Суббота не за горами. Покойной ночи, любовь моя. Непременно положи маленького к себе в спальню, чтобы чувствовать себя не такой одинокой…»
Прежде чем взяться за следующее письмо, Антуан встал и запер дверь на ключ.
«…Люблю тебя всей душой, моя драгоценная. Разлука сковала моё сердце льдом ещё сильнее, чем снег и зимний холод в этой чужой стране. Ждать В. П. в Брюсселе не буду. Не позже субботы я снова прижму тебя к своей груди, дорогая моя Люлю. Люди не способны разгадать нашу с тобой тайну: никто ещё никогда так не любил друг друга, как любим мы с тобой…»
Антуан был до того удивлён, обнаружив эти слова, вышедшие из-под отцовского пера, что не решился снова связать пачку.
Однако не все письма были проникнуты таким жарким чувством:
«…Признаюсь, одна фраза в твоём письме пришлась мне не по душе. Заклинаю тебя, Люси, не пользуйся моим отсутствием и не теряй слишком много времени за фортепиано. Поверь мне. Музыка вызывает экзальтацию такого рода, которая оказывает пагубное воздействие на чувствования ещё юной души, она приучает к праздности, развязывает воображение и, того и гляди, отвратит женщину от её прямых, положенных ей обязанностей…»
Иной раз тон становился даже раздражённым:
«…Ты не хочешь меня понять, и вижу, что ты никогда меня не понимала. Ты обвиняешь меня в эгоизме, это меня-то, чья жизнь без остатка отдана другим. Если наберёшься смелости, осведомись у аббата Нуайеля, что следует думать на сей счёт! Ты бы возблагодарила бога, гордилась бы тем, что моя жизнь сплошное самопожертвование, если бы только могла вникнуть в её суть, нравственное величие, в высшую цель! А ты низко ревнуешь и думаешь лишь о том, как бы из личных соображений лишить благотворительные заведения моего руководства, в котором они нуждаются!»
Но большинство писем дышало глубокой нежностью:
«…Ни слова от тебя вчера, ни слова сегодня. Ты так нужна мне, что я не могу уже обходиться без твоих писем, жду их каждое утро, и, если при пробуждении не обнаруживаю твоего послания, весь рабочий день идёт кое-как. За неимением лучшего, перечитывал твоё, такое милое, письмецо от четверга, полное чистоты, прямоты, нежности. О, добрый ангел, посланный мне самим богом! Подчас я упрекаю себя за то, что люблю тебя не так, как ты того заслуживаешь. Я же знаю, любимая моя, что ты не позволишь сорваться с твоих губ ни единой жалобе. Но какой низостью было бы с моей стороны делать вид, что я забыл все нанесённые тебе обиды, и скрывать от тебя моё раскаяние!
Нашу делегацию очень чествовали. Мне было отведено весьма почётное место среди прочих её членов. Вчера обед на тридцать кувертов, тосты и т.д. Думаю, моя ответная речь произвела впечатление. Но каковы бы ни были все эти почести, я ни на минуту не забываю вас обоих: в перерыве между заседаниями думаю только о тебе, моя любимая, и о малыше…»
Антуан почувствовал какое-то необычайное волнение. Когда он клал пачку на место, руки его тряслись. «Ваша святая мать», — неизменно говорил г‑н Тибо за столом, когда вспоминал какое-нибудь событие своей жизни, связанное с покойной женой, и при этих словах как-то по-особенному вздыхал и возводил очи к потолку, бросая косвенный взгляд на люстру. Из этого краткого вторжения в никому не ведомую до сих пор сферу он узнал куда больше о молодых годах своих родителей, чем из тех намёков, что слышал от отца в течение двадцати лет.
Второй ящик был забит другими пачками.
«Тоже члены его семьи», — подумалось Антуану.
В этой области прошлого он чувствовал себя не столь неловко, но удивлён был, пожалуй, не меньше. Кто бы мог подумать, что г‑н Тибо сбережёт все письма Антуана, все письма Жака, даже письма Жиз, весьма, правда, немногочисленные, и сохранит их под общей рубрикой: «Письма от детей»?
Наверху пачки лежал листок без даты, неуклюже нацарапанный карандашом, — первое послание дитяти, чьей ручонкой водила рука матери:
Дорогой папочка, целую тебя и желаю весёлых праздников.
На мгновение он умилился этому уцелевшему от предысторических времён памятнику и взялся за следующую папку.
Письма от воспитанников и арестантов особого интереса не представляли.
Господин председатель!
Нынче вечером нас отправляют на остров Рэ. Не могу покинуть тюрьму, не выразив Вам свою благодарность за все Ваши благодеяния…………