Уважение вовсе не исключает дружбу, но рождает её лишь в редких случаях. Восхищаться не значит любить; и если с помощью добродетели можно добиться уважения, то нечасто она открывает сердца людей.
Тайная горечь водила его рукой, когда несколькими страницами ниже он написал:
Человек добродетельный не имеет друзей. Бог посылает ему в утешение облагодетельствованных им.
То здесь, то там, — правда, редко, — раздавался крик человека, и он долго ещё звучал в ушах ошеломлённого Антуана.
Если я не творил добра по природной склонности, пусть я творил его хотя бы с отчаяния или, на худой конец, просто чтобы не творить зла.
«Есть во всём этом кое-что от Жака», — подумал Антуан. Но определить это «кое-что» было нелегко. То же обуздание чувствительности, такое же глубинное буйство инстинктов, та же суровость… Антуану даже пришла в голову мысль: уж не потому ли такую неприязнь вызывал у отца авантюристический нрав Жака, что порой чувство это ещё подкреплялось сходством, правда, скрытым, их темпераментов?
Многие записи начинались словами «Козни дьявола».
Козни дьявола: тяга к истине. Разве не труднее подчас мужественно упорствовать во имя верности самому себе, своему пусть даже поколебленному убеждению, чем самонадеянно сотрясать столпы, рискуя разрушить всё здание?
Разве не выше духа правды дух логики?
Козни дьявола. Таить свою гордыню вовсе не значит быть скромным. Лучше открыто проявлять свои не до конца усмирённые недостатки и превращать их в силу, нежели лгать и ослаблять себя, скрывая их.
(Слова «гордыня», «тщеславие», «скромность» встречались буквально на каждой странице.)
Козни дьявола. Принижать себя, говоря уничижительно о самом себе; разве это не та же гордыня, только притворная? Единственно что нужно — это о себе молчать. Но эта задача для человека посильна лишь в том случае, если он уверен, что о нём, на худой конец, будут говорить другие.
Антуан снова улыбнулся. Но ироническая складка губ не сразу исчезла.
Какой грустью веяло хотя бы от этой довольно-таки избитой мысли, когда она вышла из-под пера Оскара Тибо:
«Разве есть хотя бы одна жизнь — пусть даже жизнь святого, — над которой ежедневно не властвовала бы ложь?»
Впрочем, безмятежность из года в год постепенно покидала эту душу, закованную в броню непогрешимости; и это было неожиданностью для Антуана, особенно когда он припоминал отца в старости.
«Коэффициент полезного действия любого существования, размах деяний человека, их ценность диктуется жизнью сердца, хотя часто считается иначе. Иным, чтобы оставить после себя достойное их наследие, не хватает одного — тепла родной души».
Временами чувствовалась даже тайная боль.
«Разве не совершённая ошибка не способна так же искалечить характер человека и так же опустошить его внутреннюю жизнь, как подлинно совершённое преступление? Тут есть всё: даже укоры совести».
«Козни дьявола. Не смешивать с любовью к ближнему волнение, кое охватывает нас, когда мы приближаемся, прикасаемся к некоторым людям…»
Эта запись обрывалась на полустрочке, всё остальное было зачёркнуто. Однако не так густо, чтобы Антуан не смог прочитать на свет:
«… к молодым и даже детям».
На полях пометки карандашом:
«2 июля. 25 июля. 6 августа. 8 августа. 9 августа».
А дальше через несколько страниц тон резко менялся, хотя бы в этой записи:
«Господи, тебе ведома слабость моя, ничтожество моё. Нет у меня права на прощение твоё, ибо я не отошёл, не могу отойти от своего греха. Укрепи волю мою, дабы избег я дьявольских козней».
И вдруг Антуану припомнились те несколько непристойных слов, которые раза два срывались с губ отца в минуты бреда.
Эти покаянные строчки исповеди то и дело прерывались мольбами к богу:
«Господи, тот, кого ты возлюбил, болен!»
«Остерегайся меня, боже, ибо если ты меня покинешь, я предам тебя!»
Антуан перевернул несколько страниц.
Одна запись привлекла его взгляд, сбоку на полях было написано карандашом: «Август 95-го года».
«Знак внимания влюблённой женщины. На столе лежала книга друга; одна страница была заложена газетой. Кто же мог быть здесь так рано утром? Василёк, такие васильки вчера украшали её корсаж, а сегодня послужили закладкой».
Август 1895 года? Поражённый Антуан стал рыться в памяти. В девяносто пятом ему было четырнадцать. Как раз тогда отец возил их на каникулы под Шамоникс. Встреча в гостинице? И сразу же он подумал о той фотографии, где была запечатлена дама с пуделем. Вдруг он найдёт объяснение этому в дальнейших записях? Но нет, ни слова больше о «влюблённой».